Шрифт:
— И?
— Ииии… Переспали мы с Левицким! С ЛЕВИЦКИМ! — сокрушаясь, бьет себя рукой по лбу.
Бобылыч взрывается приступом хохота, а я от изумления рот захлопнуть не могу.
— И как? — любопытничает Ритка.
— ЧТО КАК? ЭТО ЖЕ ГЕРМАН! — впервые краснеет на моих глазах Инга Вершинина. — Ничего особенного. ДА Я И НЕ ПОМНЮ ТОЛКОМ ВООБЩЕ, — переходит на комариный писк.
— Ну-ну…
— ОТСТАНЬТЕ! — рычит, роняя лицо в ладони.
— Ладно, девчонки. Весело с вами, но меня ждет смена подгузника. Перезвоню! — смеясь, бросает Бобылева и отключается.
Не решаюсь нарушить повисшую тишину первой. Слышу, как Инга шаркает по полу тапочками, а потом, тягостно вздохнув, садится на кровать. Сосредоточенно разглядываю поклеенные нами обои, старательно скрывая улыбку.
Вот так номер!
— Сама не понимаю, как так случилось, — зачем-то начинает оправдываться. — Как начал комплиментами сыпать. Глазища дурные, бешеные. Люблю, говорит, спать-есть не могу! Ты девушка мечты и все такое! Целоваться полез…
— Герман давно к тебе чувства испытывает, ты же знаешь, — поднимаюсь из-за стола.
— Но я-то к нему их не испытываю! — восклицает она.
— Уверена? — хмыкаю, подпирая шкаф плечом.
— Боже, Арсеньева, ты себя слышишь? Это ЛЕВИЦКИЙ!
— И что? — искренне недоумеваю.
— КАКИЕ НА ФИГ ЧУВСТВА? — вопит во все горло. — Чокнутый очкарик-ботаник, одетый в ретро, помешанный на экономике, дурацких изобретениях и своей драгоценной улитке! Фрик! Да над ним вся общага угорает! Если кто-то узнает, что я с ним того…
— Инга…
— Успокойся, никто не узнает, — раздается за моей спиной спокойный голос того самого очкарика-ботаника, о котором идет речь.
Герман обходит меня и направляется к замолкнувшей, заметно растерявшейся Инге. Останавливается напротив, берет за руку.
— Ты оставила, — вкладывает ей в ладонь цепочку, после чего выходит из комнаты. И выражение его лица, преисполненное острым разочарованием и обидой, ранит меня до глубины души. Могу только представить, насколько неприятно ему было слышать ее слова.
— Ну и отлично! Теперь, надеюсь, навсегда отстанет, — глядя на цепочку, сдавленно произносит Девушка мечты…
Глава 72. Желтый дом [23]
Покровский Максим Леонидович встречает меня прямо у ворот психиатрической больницы. Сам он возвращается с обеденного перерыва, и его пунктуальность приятно удивляет. На месте мужчина появляется уже за пять минут до назначенной встречи.
— Здравствуйте! Я…
— Добрый день, Дарина, — здоровается он со мной, улыбнувшись. — Позволю себе пригласить вас в свой кабинет, не возражаете?
23
Желтый дом — так назывались заведения, где содержались и проходили лечение психически нездоровые лица.
— Не возражаю, — отзываюсь тихо, отмечая какой-то странный блеск в его глазах.
А ведь говорят, что все врачи, работающие с психически нездоровыми людьми, тоже «того».
— После вас.
Вместе проходим через контрольно-пропускной пункт. Там, неприветливый, усатый дядечка записывает в журнал данные моего паспорта и уточняет цель визита.
— Девушка со мной, — коротко сообщает ему Покровский, и охранник лениво кивает в ответ.
Молча направляюсь следом за врачом, уже на улице попутно осматривая внушительную территорию больницы, огороженную высоким забором, на верхушках которого поблескивает замысловато скрученная колючая проволока.
— Мороз и солнце, день чудесный! — цитирует Пушкина врач, бодро шагая впереди.
Не разделяю его энтузиазма. Унылые здания и голые деревья — не вызывают во мне столь жизнерадостного настроения. Скорее наоборот. А уж когда попадаем внутрь…
Пока иду за Покровским вдоль длинных коридоров, невольно заостряю внимание на каждой детали. Всматриваюсь в лица тех, кого встречаю на своем пути. Реагирую на каждый звук.
— Мама, — дотронувшись до моей руки, вдруг произносит пожилой мужчина, когда я прохожу мимо него.
— Владимир Геннадьевич, как дела?
— Они снова приходили, Максим Леонидович, — рассказывает тот, пристраиваясь сбоку. — Требуют, чтобы я летел с ними.
Кто «они» и куда предстоит лететь — непонятно.
— Миссия говорят. Никто кроме меня не справится. Надо лететь, полагаете?
— Обсудим чуток позже.
У окна замечаю молодого парня, моего ровесника, наверное. Абсолютно пустой, стеклянный взгляд, бледность кожных покровов и трясущиеся руки, сжимающие старую, замызганную игрушку. Таким я его запомню.