— Очень сейчас это важно, — отзывается недовольно.

— Но я хочу знать, — гну свою линию. — Берем хотя бы последние полтора года.

— Год, в который вошло пребывание в дурке и СИЗО можешь смело вычеркивать, — усмехается он невесело. — Там я мог развлекаться в подобном ключе разве что наедине с собой.

— То есть… — краснею до корней волос. Хорошо, что в темноте этого не видно.

— Питонить, Арсеньева, — поясняет, явно издеваясь. — Тебя интересуют подробности? Частота? Мои фантазии?

— Нееет, — спешу остановить его.

— Будь уверена, в такие моменты я представлял только одного человека. Догадываешься, кого? — прикусывает мочку уха и зализывает ее языком.

— Ладно. Ясно, — пытаюсь оставаться на нужной волне. — Период «до»? Академия.

— Никого.

— А школа? Выпускной класс.

— Это херов допрос? — начинает заводиться.

— Значит, были… — озвучиваю за него.

— Я далеко не святой, Арсеньева, — отвечает зло.

— Понятно, — пальцы до боли сжимают одеяло, а на глазах от слепящей ревности выступают слезы.

Пока я страдала по нему, он развлекался с другими.

— Для меня это ничего не значило, — произносит спустя минуту напряженной тишины.

— Как же, — воздух с шумом покидает мои распухшие легкие. Убираю от себя его руки. Отодвигаюсь. Ложусь, отворачиваясь к стене.

— Приехали, — комментирует, цокнув языком.

Как не стараюсь сдержаться, а все равно не получается. Глухо реву, закусив зубами подушку.

— Дарин…

Почему же так больно? И вот вроде умом понимаю, что веду себя глупо, но ничего поделать не могу.

— Когда мы встречались… Тоже с кем-то еще спал? — выталкиваю из себя силой.

— Ты думай, что несешь!

— А что? Спор подразумевает ограничения? — уточняю язвительно.

— Дура!

— Угу. Ааай… — пищу, когда он резко дергает меня за плечо назад и забирается сверху, подминая под себя.

Тяжелый. Взбешенный. Слишком близко.

— Слезь, — требую, запаниковав.

— Не было никакого спора с моей стороны, — фиксирует ладонями лицо. Так, чтобы не могла отвернуться и смотрела только на него.

— Неправда! — кричу гневно.

— Правда, Арсеньева, клянусь. Я сразу отказался. Еще в свой день рождения, когда Беркут заявил о том, что следующей жертвой должна стать именно ты.

— Я тебе не верю, — закусываю губу, дабы не разрыдаться. — Все ложь. Все у нас было не по-настоящему!

— Да нет же, черт тебя дери! — орет свирепо. — По-настоящему, Даш.

— Нет. Ты выложил тот видеоролик… Где я… Где слышно, что мы… — задыхаюсь под ним, ощущая, как накатывает то самое острое разочарование. Горькое на вкус. Отравляющее кровь.

— Выложил, — слышу как скрипят его зубы. — Я поступил как мразь, знаю. Хотел доказать себе, что ты такая же, как и все они. Хотел навсегда от тебя избавиться. Выдрать из груди. Вырезать, как опухоль. Ты же проросла по самые кишки, Арсеньева!

— Ты делаешь мне больно… — хнычу жалобно.

Его захват ослабевает, но отпускать меня он, похоже, не собирается.

— Даш… — гладит скулы, губы.

— Мне было так плохо, — судорожно вдыхая кислород, признаюсь зачем-то. — Умереть хотелось. От стыда. От унижения. Они… они ведь все смеялись надо мной.

Одноклассники. Учителя.

— Мне жаль…

— Родители от меня отвернулись. Ты ведь… будто клеймо позора на мне поставил, — шепчу сорванным шепотом. — С ним и жила все эти годы. Чувствовала себя испорченной, грязной, дефектной.

— Прекрати. Это не так, — обрывает мой эмоциональный монолог. — А родители твои — те еще уроды.

— Они меня вырастили, воспитали.

— Это их прямая обязанность, — замечает сухо.

— Нет, Ян. Это их добрая воля.

— Чего-чего? — фыркает в ответ.

— Они меня удочерили. Я совсем маленькой была…

Замирает в растерянности. Вижу, как озадаченно хмурится в полутьме.

— Мама и папа погибли. Арсеньевы долгое время не могли иметь детей, поэтому и взяли случайную сироту себе. У меня даже родственников кровных не осталось.

Он молчит. Только обнимает сильнее.

— Я люблю их, Ян. Я безмерно за все благодарна, но почему-то теперь словно последняя ниточка оборвалась. Не могу не думать, о том, что они и Леша — чужие люди. Не имею права. Так ведь неправильно, да?