Шрифт:
– Неведомо. Больных много ходит – я тяжело вздохнул, как бы эпидемию какую не занесли – Исцеления просят.
– И что же ты? Помогаешь?
– Мало кому. Исцеляю не я – Бог. И только по святой молитве. А нынче мало людей крепких в вере. На словах то все во Христе, а начинаешь расспрашивать…
– Да, один грех вокруг, да упадок нравов – Феофан помолчал, посмаковал чай. Явно что-то собирается мне сказать важное.
– Не думай, Григорий, что мы не ценим твоих заслуг. Его Величество стал более ревностный в нашей вере, ходит к каждому причастию, хочет соблюдать весь рождественский пост. Ее Величество тоже радует православный клир, исповедуется духовнику, отвергла от себя всякий богомерзкий оккультизм…
Тут я поставил себе плюсик в карму. Аура тоже резко засияла.
– В благодарность за твои труды – держи – архимандрит протянул мне какой-то документы. Я развернул книжицу – это оказался выездной паспорт. Причем уже сразу на мою новую фамилию.
– Теперь ты можешь исполнить свою мечту и совершить паломничество по святым местам Иерусалима. На Александровское подворье я отпишу – тебя там будут ждать.
«Ясно. Не мытьем, так катаньем меня решили удалить от двора. Как там писал Филатов?
– Чтоб худого про царя Не болтал народ зазря, Действуй строго по закону, То бишь действуй… втихаря».Какие молодцы! С выдумкой работают.
– То большая честь для меня и радость! – я встал, убрал паспорт в ящик стола, пригодится.
Сел обратно, стал дуть чай. А Феофан так зыркает, мол, ну что, когда свалишь то? А я хрущу баранками и в ус не дую.
Терпение у архимандрита быстро закончилось:
– Ежели выедешь прямо завтра, на Крещение будешь в Святом городе.
– Надо бы поперву помолиться. В таком большом деле без благословения Божьего никак нельзя.
– Даю тебе благословение – Феофан аж заерзал – Митрополит тоже.
– Сие весьма отрадно – покивал я – Только вот оскудел я, все деньги в общину вложил. На что ехать то?
– Дам рублей сто – скривился архимандрит.
– Сто поди мало будет. Подарки надо привезти старцам нашим в Иерусалиме? – начал загибать пальцы я – Надо. Денег семье выслать? Общинникам рублев полтысячи оставить?
– Ты что же – Феофан заиграл желваками – Содержишь их? А мануфактура? Пятьсот рублей, видано ли! Пусть сами зарабатывают!
– Дык, мануфактура только открылась, нету доходов – с чего людишкам то жить? Голодать будут. Нет, без тысячи рублей никак нельзя бросить тут все.
Жадность у Феофана боролось с долгом.
– Узнаю в епархии насчет вспомоществования общине – мрачно произнес архимандрит.
Разговора дальше не получилось. Допив чай, священник отбыл к себе на подворье.
На этом веселенький день не закончился. Только я добрался до Дрюниного «класса», где он ребятишкам буквы объяснял, как сверху раздались крики и топот. Подрались там, что ли? Только нам мордобоя внутри общины и не хватало. Подхватился, через две ступеньки пробежал по лестнице, ввалился в приемную, а там…
Там скандал в благородном семействе. Самолично господин штатский генерал, Владимир Михайлович Лохтин явились и права качают. Да еще как!
В тот момент, когда я вошел, он как раз тянул Ольгу за рукав и, сдается мне, я слышал треск ткани. Ольга голосила, Лохтин нависал над ней и бухтел басом:
– Ты немедленно собираешь вещи и возвращаешся домой! Такое положение нетерпимо!
– Оставь меня, постылый!!
– Что за шум, а драки нет? – поинтересовался я от двери.
– Не ваше дело! Извольте оставить нас.
– Чегойто не мое? – я скинул руку Лохтина, оттеснил его прочь – Ольга Владимировна в общине поселилась, я тут за всех отвечаю, так что мое.
– А с тобой, мужицкая харя, вообще отдельный разговор будет! – рассвирепел его превосходительство.
– Григорию Ефимовичу высочайшим указом дворянство пожаловано! – влезла Ольга.
Вот что бы ей помолчать, а?
– Аааа! – радостно заорал Лохтин. – Дуэль! Стреляться! Вызываю!
Видимо, совсем у инженера кукуха поехала на почве ревности. В приемную начали сбегаться общинники. Первыми прибыли Дрюня и Аронов. Причем у обоих были пистолеты в руках. Я махнул им рукой, чтобы вышли, усмехнулся:
– Ну, коли вызываете, то я оружие выбираю, так?
– Выбирайте-выбирайте, – Владимир Михайлович достал перчатку, кинул ее мне.
Ох, какой пафос! Я даже не потрудился ее поднять: