Прескотт раздвигает мои ноги, но я снова соединяю их вместе.

— Что ты делаешь? — Стоя на коленях, он нависает надо мной и стягивает свои брюки вниз по бедрам.

Итог моего решения нелогичен. Если я буду держать ноги закрытыми, то могу потерять свой дом и превратиться в шлюху, как моя мама. Если позволю Прескотту делать то, что хочет он, у меня будет шанс совершить что-то значимое. Бред какой-то.

Я прижимаю к нему руки, удерживая мужское тело на расстоянии.

— Я не хочу.

Но я хочу. Хочу этого по-другому: не способом захотел-взял-использовал. Я хочу иметь с мужчиной ту связь, что существует между музыкой и ее аудиторией. Эмоциональную, врожденную, искреннюю.

Я хочу её с тем, кто будет заботиться обо мне.

— В чем дело? — Прескотт просовывает свои бедра между моих ног и борется с отталкивающими его руками.

— В этом. — Локтями упираюсь ему в грудь. — В тебе.

Издалека доносится хриплый рокот двигателя, он становится громче, ближе, и моё тело непроизвольно вибрирует.

Волосы на руках встают дыбом, в темноте я напрягаю зрение, поскольку не в силах ничего разглядеть.

— Это... — Я хватаю Прескотта за плечи, когда он садится на меня верхом. Напрасно пытаюсь оттолкнуть его. — Это GTO?

— Чтоб я, мать твою, знал. — Он сжимает свой член, тычет им в мое отверстие. — Замри.

Грохочущая машина уже близко. Достаточно близко, чтобы остановиться на улице. Достаточно близко, чтобы Прескотт поднял голову и выглянул в заднее окно.

— Дерьмо, — шепчет он. — Здесь кто-то есть.

В моих венах стынет кровь. Он ищет меня? Я хватаю ртом воздух и толкаю Прескотта в окоченевшую грудь.

Он не может видеть меня такой. Он не может. НЕ МОЖЕТ.

Я дёргаюсь и брыкаюсь, пытаясь расправить юбку, не в состоянии перенести вес Прескотта.

— Быстрее! — О боже, я не могу сомкнуть ноги.

Позади него распахивается дверь, внезапный свет больно режет мои глаза. Из темноты возникает рука, и в мгновение ока выдергивает Прескотта из машины. Он отлетает назад, исчезая в кромешной ночной темноте.

Хриплые звуки боли гармонируют с шумом работающего на холостом ходу GTO. Я хватаюсь за юбку, одергиваю ее вниз, мой взгляд прикован к открытой двери.

Шаги приближаются, издавая хруст ботинок по гравию. Черные брюки, жилет, а затем галстук заполняют дверной проем. Он наклоняется, чтобы встретиться со мной глазами цвета убийственной синевы.

Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Это конец. С таким же успехом он мог бы убить меня, потому что моя жизнь заканчивается прямо сейчас.

Никакого Ле Мойна. Никакого Леопольда. Никакого будущего.

Больше никакой музыки с мистером Марсо.

Он тычет пальцем в сторону улицы и ревет:

— Быстро тащи свою задницу в мою машину!

Глава 22

ЭМЕРИК

Подонку не жить.

Я покидаю Айвори, чтобы она могла забрать свои вещи из машины, и мчусь к стонущему и лежащему на земле куску дерьма. Несмотря на облако ярости, мне удалось сдержаться от избиения Прескотта, когда я сорвал его с заднего сиденья. Но не сейчас. Пока он смотрит на меня, обхватив себя руками, мои кулаки чешутся от желания набить его искаженную от страха рожу.

Тени проектов Централ-Сити покрывают пустырь. Ветхие стены многоквартирных домов плохо освещены, кругом рощи деревьев и воняет мусором. Густолиственные лозы взбираются по фонарям и разрушающимся зданиям, образуя защитную завесу от яркого света полной луны.

Прескотт растягивается на спине, брюки спадают с его бедер. Я теряю контроль, когда бросаю взгляд на все еще свисающий презерватив с его вялого члена. Неведомое безумие разрывает меня изнутри, обжигая мышцы и сжимая грудь.

Этот пустырь — идеальное место для убийства. Никто не увидит. Никому не будет дела.

Я наклоняюсь над Прескоттом и обхватываю пальцами его горло.

— Ты покойник.

Цепляясь за мою руку, он хватает ртом воздух.

— Н-не только я. Она шлюха и т… т... трахается со всеми.

Внезапно меня одолевает ярость, ослепляя зрение и затуманивая разум. Наклоняясь к нему ближе, инстинктивными движениями вгоняю с силой кулаки в мальчишескую грудь.

— О, боже, нет! Пожалуйста, пожалуйста… — из его легких вырывается крик.

— Ты больше... — я бью его в живот, — не прикоснешься к ней… — ещё один удар по ребрам, — никогда.