Вышел из столовой, постоял во дворе минутку. Мимо прошел солдатик, рыжий маленький еврей с завивающимися в мелкие кудряшки волосами. Посмотрев на него, я вспомнил Соломоныча. Вроде и недавно совсем расстались, а сколько с тех пор случилось… Интересно, добрались они до Киева? А что с душевнобольными? Надо у Аркадия спросить, что ли, может, он знает, где их искать?

Я рванул по лестнице, зашел в приемную. Масюк сидел и с кем-то разговаривал по телефону. Подслушивать я не стал. Вышел и прикрыл за собой дверь. Тут не филармония какая, серьезное учреждение. Лучше не знать, о чем другие разговаривают.

— Заходи! — через минуту, или чуть побольше, крикнул Аркадий. — Что стал как бедный родственник?

— Слушай, такое дело, — начал я. — Не знаешь, где можно узнать про эвакуированных? Я просто по дороге встретил доктора одного, они из Львова, что ли, с больницей пешком шли. Подумал, что так у строевиков бы узнать, что там с ними дальше было.

— Вот это задача, — задумался Масюк. — Сразу так и не скажешь. Были бы военные, так у штабе можно было бы попробовать. Если госпиталь — в медуправлении. А гражданские? У Никиты Сергеевича спросить можно, конечно, — хохотнул он. — А на самом деле про гражданских не знает никто, только случайно если наткнуться. Да и бардак сейчас такой, что сам черт ногу сломит. Одни в Киев приезжают, другие уезжают. Вот представь, пришли они в Киев, повезло им на вокзале сразу примкнуть к кому-то — и поехали дальше. Кто там про них куда сведения заносить будет? Может, тех людей и нет уже в городе, сами уехали. Так что брось ты эту затею.

— Да, жаль, тут ты прав, — согласился я.

— Ты подожди, устаканится всё, тогда и перепишут всех, их же определить куда-то надо, на работу устроить, карточки на еду давать. А если целая больница, то никуда не денутся, — добавил Аркадий.

Я кивнул и вышел. Знать бы тебе, что устаканится тут ой как не скоро. А после немцев и за десять лет не разберешься, кто куда делся. Обидно, конечно, если Соломоныч пропал по дороге. И больных его жалко, беззащитные же люди.

— Петр Николаевич! — услышал я голос у себя за спиной.

Я обернулся. Ко мне подошел мой мучитель, Чхиквадзе.

— Здравия желаю, товарищ старший батальонный комиссар! — козырнул я.

— Здравствуйте, товарищ Соловьев, — спокойно ответил он. — Поздравляю с высокой наградой Родины.

Я начал вытягиваться в стойку «смирно», но он махнул рукой, взял меня за локоть и отвел немного в сторону.

— Это хорошо, что командующий наградил вас, Петр Николаевич. Это снимает все вопросы, которые еще могут возникнуть. Поверьте, шероховатости найти можно везде, даже в таблице умножения, но в отношении вас такой задачи нет, — успокоил он меня, когда я встрепенулся от этих слов. Я же вижу, что вы — наш человек, до мозга костей наш, советский. Так что не переживайте, мелкие нестыковки в вашем рассказе никого волновать не будут. Считайте, что проверку прошли, допуски вам дадим какие надо. И еще одно: вы награду получили, так не прячьте, носите. Орден-то заслуженный, боевой.

Я стоял и смотрел, как он доходит до поворота коридора и скрывается на лестнице. Вот что это было? Он чуть не прямым текстом сказал, что правды в моих словах — ноль целых хрен десятых, а предпринимать ничего не стал. Более того, дал добро на службу рядом с самыми большими секретами! Чудеса, да и только.

Разбор сводок занял время до самого вечера. Опять я возвращался домой почти в темноте. Вышел из управления на Героев Стратосферы, повернул направо и побрел не спеша. Спина после целого дня сидения за столом стояла колом, надо бы пройтись, размяться немного. Да и запах от каштанов такой свежий, уходить не хочется. Лето закончится, впереди тяжелая осень и страшная зима.

Посмотрев на гигантскую очередь у хлебного, в которой люди собирались ждать до утра, лишний раз порадовался, что нам дали продуктовые пайки. Тоже не густо, но и не впроголодь жить. Вчера вон, Вера такой каши с тушенкой наварила, два раза добавки просил.

В очереди, конечно, одни женщины — лишь пара стариков, да подростков представляли мужской пол. Говорки на украинском «Що ж це робиться?» и «Скільки це можна терпіти?». Очень скоро киевлянам станет совсем туго, немцы в последнюю очередь будут переживать, есть ли у местных что поесть. «Tерпіти» придется долго, до освобождения Киева.

Сегодня моя дорогая жена у подъезда не встречала. Сквозь светомаскировку еле пробивались узкие полоски света, значит, дома ждет. На лавочке сидел кто-то. И рассмотреть в тусклом свете луны не получается. Было бы полнолуние, еще куда ни шло, а в первой четверти только силуэт и видно. Подошел поближе, в нос ударил запах немытого тела. Кажется, я знаю, кто это.

— Что, сосед, опять на соточку ищешь? — насмешливо спросил я.

— Вам бы всё смеяться, — обиженно ответил пьянчуга. — Вчерашнего дня по голове настучали, сейчас опять издеваться. А я ведь ветеран войн, орденоносец. Вот ты, — пошло панибратство, — красный командир, пережил бы с моё, может, и не так запил бы. Может, я видеть их не могу, пью, чтобы ко мне не возвращались. Скольких убили, шашками рубили, топили…

Смотреть на синяка было противно. Кого он там топил? Тридцать с небольшим ему.

— Вот мне тебя прямо почти жалко стало. Я ведь тоже, если подумать, и ветеран, и орденоносец. И в жизни повидал до хрена такого, что забыть хотелось бы. Только я воюю, а ты в зассаных штанах у баб на водку стреляешь. Ну пошел бы, если на то пошло, прихватил бы с собой пару немцев на тот свет. Никакой ты не ветеран, — сплюнул я на асфальт, — так, бурьян бесполезный.

— А и пойду, и прихвачу! — вскочил пьянчужка, распространяя новую волну зловония. — Вы еще про Михаила Христенка услышите!