Я же задумался о Вере. Ее увели санитарки батальона, раненых разобрали по блиндажам в ожидании утра. Меня к себе пригласил Григорий. Сам сделал бутерброд с салом, налил из фляги водки. Напряжение боя постепенно отпускало, я расслабился.

— Точно подорвал батарею? — лейтенант убрал документы, захлопнул крышку чемодана.

— Взрывы были, да и пушки молчали. Завтра точнее из КП разглядишь. Стереотруба-то у тебя есть?

— Чего нет, того нет. Трубы нет, боеприпасов на один бой, продукты тоже заканчиваются. Чем послезавтра буду красноармейцев кормить? Еда еще полбеды, а чем воевать? У немца юнкерсы, что ни день, утюжат позиции. У нас еще ладно, а там, — Григорий махнул рукой в сторону Шепетовки. — Совсем плохо. Укрепрайону достается, бомбят и бомбят. Надо отходить к Киеву, там мощные дзоты и доты, — лейтенант понизил голос. — Но за такие разговоры могут и к стенке поставить. У меня в роте половина штыков в строю… А что нам обещали?? Малой кровью на чужой территории! Ну и где эта территория? Львов сдали, Минск тоже….

Я посмотрел в сомнении на Григория. Он раскраснелся, глаза налились кровью. У командира явно наболело.

— Немцы лучше нас во всем — связь, авиация, диверсанты ихние эти… Двух связистов у меня подрезали, представляешь? Еле нашли трупы.

— Гони ты от себя эти дурные мысли, Гриша. Воевать долго, немец силен, за ним вся Европа. Хреново, конечно, сейчас. Но мы и не таким монстрам головы сворачивали. Наполеон даже в Москву вошел и что? Монголы триста лет страну терзали. И где они? А мы только крепчаем. Что нам остается? Сцепить зубы и драться. Оторвем башку и Гитлеру. Вот увидишь, в Берлине все кончится, поссым с тобой на Рейхстаг. Мы — народ-победитель.

— Это очень точно сказано! — в хату зашел политрук Певцов. Меня с ним познакомили сразу после прорыва, именно он занимался размещением раненых и обожженных. Низенький, кривоногий, с большой проплешиной на темени — Певцов был настоящим мотором. Везде успевал, всем давал указания. Такой вот человек-оркестр.

— Петр эээ.

— Николаевич, — подсказал я сам. С заминкой. Чуть не произнес Георгиевич.

— Да, Петр Николаевич, вы настоящий герой, тут нет сомнений. Я уже написал рапорт своему начальству. Фу… Какой тяжелый день… — Певцов снял фуражку, вытер лоб платком и унюхал водку. — Мне нальете?

— А что это за документы? И чемодан… странный какой-то. Такие у нас не выпускаются.

— Немецкий.

Я открыл крышку, показал пачки с рейсхмарками. У Певцова округлились глаза. Пришлось по второму кругу рассказывать наши приключения. Политрук махнул стакан, занюхал рукавом.

— Слов нет. Вас в Москву надо! О таких вещах должно высшее руководство узнать… Ходили слухи про то, что творят немцы с евреями в Польше, но тут, — Певцов полистал документы. — Конкретные планы, списки…

— В дивизию я сообщил, — пожал плечами Гриша. — А там как решат.

— Их тоже бомбят день и ночь. Им не до нас. Надо на Киев выходить. Есть у меня в политуправлении дружок старый, дерну его, — немного подумав, предложил политрук.

Лейтенант разлил остатки водки, я с сомнением посмотрел на стакан. В голове уже прилично так шумело, понимал, что уже хватит. Хотелось спать, но бросать застолье тоже не вариант. Мужики обидятся. И политрук и лейтенант правильные такие, боевые. Жалко, если сгинут в киевском котле. Я загрустил. Сколько друзей сожрала эта проклятая война, сколько людей хороших… Они, собственно, первыми и погибали. Поднимали роты в атаку, закрывали телами гранаты и мины. Я заметил на стене хаты старенькую гитару. Взял ее в руки, провел по пыльному грифу.

— Играешь? — заинтересовался Певцов

— Да было такое, тренькал в самодеятельности.

Уточнять, что случилось это в лагере, для галочки перед проверяющими — разумеется, не стал.

Я потрогал струны. Гитара была расстроена, пришлось подтягивать колки. Взял первый аккорд:

— Темная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают…

Изображать из себя Утесова или Бернеса не стал — все равно не получится. Прибавил голоса:

В темную ночь ты, любимая, знаю не спишь

И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь…

В дверь начали заглядывать связисты, что сидели в соседней комнате.

Как я люблю глубину твоих ласковых глаз

Как я хочу к ним прижаться сейчас губами

Темная ночь разделяет, любимая, нас

И тревожная черная степь пролегла между нами…

Не все аккорды я точно помнил, там, где забывал — просто пропевал голосом.

Верю в тебя, в дорогую подругу мою,

Эта вера от пули меня темной ночью хранила

Радостно мне, я спокоен в смертельном бою

Знаю, встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось…

Я еще только половину пропел, как увидел, что в уголке глаз политрука появились слезы. Взгляд Гриши тоже остекленел.