Спустя час в расположение роты прикатило два особиста. На одном мотоцикле. Мы как раз с Верой после чистки и перевязки моей шеи на крыльце стояли, рыжая все насчет ушивания ран пытала. Как оказалось, в местном медсанбате тоже про этот метод ни слухом ни духом.

— О, какие, расфуфыренные, при параде, — Вера нахмурилась.

Особисты и впрямь, как на смотр собрались. Ремни блестят, хоть и припорошило пылью слегка, кожа сапог скрипит, на расстоянии слышно. Как будто и нет войны. Один высокий такой, блондинистый. Лейтенант. Глаза чуть навыкате, равнодушные, и улыбочка высокомерная, так прямо и прет от него первым сортом. А нам тут даже не второй, наверное, а так, третий присвоили, чтобы в брак не списывать. Другой чуть пониже, брюнет, в круглых очках, прям как у наркома Молотова. Прилизанный весь. Будто прилежный ученик, правильный такой. И чином повыше, старлей. Это по ихнему. А по нашему — целый майор выходит.

Вроде как и вместе приехали, и из одной конторы, а держатся порознь. Вот что-то такое между ними, сразу видно, что друг дружке не доверяют. Ну, не наше дело, что они там делят, а нам лишь бы пройти проверку побыстрее и без потерь.

Это только кажется, что мы тут со всех сторон молодцы: и раненых вывели, и немцев побили, и документы важные захватили. Ведь эти жуки могут повернуть так, что мы со всех сторон виноваты. А почему этих раненых вывезли, а не других? А с какой радости фашиста за руль посадили?

Так это я такое придумал, простой Петя. А у этих вопросов в тыщу раз больше будет, а к главным вопросам добавят не совсем главные, а к тем еще и еще, без счету. А потом сравнят показания, да и выйдет, что всех заслуг у меня — на быстрый расстрел. Или на орден. Да не мне награда, а чекисту, который вражину разоблачил. Эх, что-то думки у меня не в ту сторону свернули. Сомнения эти парни чувствуют лучше всего. Рассказывали мне, что акула кровь в воде унюхает за километр, и без ошибки прет изо всех сил на жертву, чтобы пообедать немедля. Так и карающий меч партии, или как там они себя называют. Уверенность, Петя — вот наше оружие. Я тайком погладил щеку Веры, улыбнулся ей. Рыжая с удивлением нам меня посмотрела.

— Чему это ты радуешься?

— Тебе!

Особисты заняли просторную хату, каждому по комнате. Меня первого позвали. Я прихватил с собой чемоданчик с немецкой добычей и прочими плюшками, которыми я по дороге оброс, да пошел. Как ни странно, но попал я к блондинистому лейтенанту, который представился Буряковым. Не угадал я, думал, что попаду к очкастому старлею.

Допрашивал он дотошно. Начали мы с разгрома нашего саперного батальона. Тут я и выложил первый козырь — спасенное знамя. Так-то я про это дело никому не рассказывал, лежал у меня в «сидоре» свернутый красный прямоугольник, есть не просил. Тут я лишний раз убедился, что внешность у человека может быть очень обманчивой. Лейтенант аж расцвел, когда я ему знамя передал. Даже руку мне пожал. Но менее дотошным после этого не стал. И про танкистов, и про комиссара Попеля расспрашивал, да не по одному разу. А уж про медсанбат, обожженных, да нашу поездочку до переднего края — и вовсе в таких подробностях обсасывал, чуть не поминутно: кто куда ходил, что говорил да делал. Тут я второй козырек на стол выложил.

Немецким Буряков владел всяко лучше меня. И документы оценил чуть не с первого взгляда. На несколько минут он даже забыл про всё. От презрительной усмешечки, которую он всем демонстрировал по приезду, ничего не осталось. Почуял лейтенант, что с такой добычей вторая шпала на петлицу упадет. А, может, и побольше чего в награду добавят — в Москву заберут на повышение. Но меня, добытчика, он задвигать не стал, а сказал, что непременно надо мне со всем этим добром ехать в Киев. Под его, лейтенанта Бурякова, чутким руководством, ясное дело. Деньги тут же при мне пересчитал, оприходовал актом. Заставил подписаться. А потом еще под протоколом.

Вымотал он меня, конечно, сильно. Я на стройке так не уставал, даже когда от восхода до заката ударно впахивали. Но расстались мы чуть ли не друзьями. Не, это я сказанул, конечно. У таких ребят друзей не бывает, не та у них натура. Но отношение у него ко мне было самое доброжелательное. Ну какое только может быть у цепного пса. А на большее я и не рассчитывал.

Как вышел на улицу, добрел до бревнышка, лежавшего у чудом сохранившегося куска деревенского тына, да и присел на него. Подошел Николай, пристроился рядом. Оказалось, что старлей гораздо быстрее летёхи успел допросить уже пятерых. Вот только после Бори Сезина вышла задержка и срочно дернули рыжую. Будто бы даже не дали перевязки закончить. И сейчас ее там мариновали. Что-то мне не по себе стало. Хреновое предчувствие образовалось. Хотелось пойти и штурмом взять эту хатку, да погромить там всё на свете. Оно только и останавливало, что лучше от этого ни мне, ни рыжей не станет. Надо подождать, чем всё кончится, а потом уже думать, что делать.

А тут и Вера вышла. Темнее тучи, из глаз слезы чуть не ручьем. Я подбежал к ней.

— Ты как, Верочка? Что там случилось?

— Ничего хорошего, Петя, — сказала она, вытирая слезы носовым платком. — Во всем я виновата: и Аркадия угробила, таблетки от него спрятала, и самовольно место дислокации покинула, и раненых не лечила, а с любовником кувыркалась, — последнее она выпалила, чуть не крича, явно повторяя слова особиста.

Вот же сука, очкастая… Я двинул ногой по забору, сломал несколько штакетин.

— Давай, прогуляю тебя. Потрындят и перестанут, не обращай внимания, — я говорил, утешая ее, а у самого на душе мутно. Что-то затеял старлей, сволочь такая. Не иначе как с подачи Бори-козла.

— Не перестанут, Петя! — рыжая никак не могла успокоиться. — Сказал, что у него показания свидетелей есть! Тряс бумагами!

— Я! ВСЕ! РЕШУ! — я даже сжал руку рыжей изо всех сил, чтобы она пришла в себя. — Запомни.

Я отвел Веру к местным медикам, пусть посидит, успокоится. А я тем временем поищу «свидетеля». Уже жалеть начинаю, что не шлепнул его раньше, пошуметь постеснялся — сейчас бы меньше дерьмом воняло.