— Адам! — закричал я врачу. — Подберите нашего. Иванко! За мной! Возьмем немчика.

Через огороды, мы побежали к окраине Брод, отслеживая, куда сносит пилота. Наконец, фашист приземлился, погасил купол.

— Куда, дурак?!

Иванко резко ускорился и обгоняя меня, направился прямо к долговязому пилоту. А тот снял очки со светофильтрами, спокойно достал из кобуры пистолет и лениво так, два раза выстрелил в санитара. Иванко уронил мосинку, сложился, прижимая руки к животу.

— Эй, рус! — закричал мне фашист — Lass die Waffe fallen! Ком цу мир.

Еще и пистолетом так показал, давай, мол, бросай оружие, иди сюда.

Сейчас, только сапоги почищу. Я спокойно встал на колено и как на учениях — прицелился, задержал дыхание. Выстрел.

Попал прямо в голову. Кровавые брызги с чем-то белым окрасили забор огорода, фашиста дернуло в сторону и он упал на спину.

Я подбежал к Иванко, потрогал пульс на шее. Санитар кончался. Два ранения — в живот и в грудь. Я попытался перевязать чем-нибудь, заткнуть пулевые ранения. Гуцул хрипел, тело билось в агонии. Спустя минуту он умер.

Я тяжело вздохнул. Глупо погиб. Хороший же мужик оказался, не сволочь.

Уже неспешно я подошел к немцу. Зрелище было малоаппетитное — из головы фашиста вылетели мозги. Первым делом я забрал Парабеллум с кобурой. Потом очки со светофильтрами. Охлопал мундир. Тут было богато — за пазухой пилота лежала серебряная фляжка с оленями. Полная. Я открыл, принюхался. Коньяк. Глотнул, прислушался к себе. Это был не просто французский коньяк — это была божественная амброзия.

Я еще раз обыскал немца. Стянул щегольские сапоги, примерил. Сели как влитые. Правый сапог мне показался более тяжелым, чем левый. Я ощупал его со всех сторон. Каблук щелкнул в руке. Внутри блестело плотно уложенное золото. Монеты, червонцы. Я взял одну, повертел в руках. Советский Сеятель. Крестьянин разбрасывал на поле зерно.

Шестнадцать монет — одна к одной. И зачем? Подкупать население, если сел за линией фронта?

Вдалеке пылила в нашу сторону полуторка, бежали солдаты. Я быстро убрал золото обратно, защелкнул каблук. Добежал до парашюта, перекинул его через забор огорода. Шелк! На войне — это валюта, почище золота будет.

Первым до меня добрался какой-то пузатый потный лейтенант. Так торопился, что обогнал всех.

— Где немец??

— Вон, — я кивнул в сторону пилота, засовывая кобуру с пистолетом и фляжку за пазуху. Отберут еще…

— Эй, да он же мертв! В него стреляли!

— Так и он стрелял, — я ткнул пальцем в сторону Иванко.

Лейтенант начал обыскивать фашиста, достал документы.

— Фридрих Айзеншпис — прочитал он, запинаясь — А где парашют?

— Ветром унесло — я махнул рукой в сторону поля. До нас доехала полуторка, оттуда высыпали галдящие танкисты. Выяснять, куда на самом деле пропал парашют, краском дальше не стал, отвлекся.

—… если жив, повесить его…

— Вон, он паскуда…

«Мазута» была сильно злая за недавнюю бомбежку, как бы мне не досталось за компанию. Бочком, бочком, я отошел к забору.

За парашют пришлось побороться. Сначала, забрав труп немца, уехали танкисты с лейтенантом. Затем мрачные санитары погрузили тело Иванко на подводу. Зыркали на меня нехорошо — как будто это я его убил. Хорошо, что я успел прибрать его винтовку.

Дождавшись их ухода, я перелез за забор. И тут меня уже ждал сюрприз. Фигуристая чернявая бабенка деловито утаскивала шелк в дом.

— А ну стой! — прикрикнул на нее я. — Мой трофей!

— Был твой, стал мой. Мыкола, Мыкола! — покричала в дом бабенка

На двор вышел мощный, квадратный мужик с пудовыми кулаками. Померялись взглядом. Я демонстративно щелкнул затвором мосинки.

— И шо? — хмыкнул квадратный — Штрелять будешь?

Он еще и шепелявил.

— Стрелять не буду, — покивал я. — А до военкомата Брод дойду. Мобилизация идет, слышал? А такой гарный хлопец у бабы прячется.

— Жинка цэ моя! — набычился мужик — Не ховаюсь я — нема ще повисткы!

— И парашют ваш.

— Наш! — с заминкой ответил «квадратный». Уже не так уверенно. Мне этот шелк до зарезу нужен. Почти четыре года будет длиться война. И все эти годы в грязи, холоде и вшах придется провести. Шелковое белье — лучшее средство от насекомых. Не держатся они на нем — соскальзывают. Да и сменять шелк на что угодно и где угодно можно.

— Пополам, — решился куркуль.

— Треть. — подытожил я.

— Пошли резать, — вздохнул селянин.

В итоге отдал половину. Бродовцы предложили мне с собой солдатский сидор, сало с вареной картошкой, две буханки душистого, только что испеченного хлеба. Я начал обрастать имуществом и едой.

Адам встретил меня неласково:

— Довоевался?!

Санитары опять копали могилы. Две? Рядом с телом Иванко лежал труп пилота.

— Приземлился уже мертвый, — объяснил мне доктор.