— Ну, наверное, за то, что он тебя бросил одну и со мной на войну подался.

— А разве вы его с собой сманивали?

— Нет.

— Тогда в чем вина? — грустно улыбнулась Анна, — Я так располагаю, что Федя, уже не маленький. Сам должен соображать, что делает.

— В том-то и дело. Повязала нас с ним служба солдатская, да война Балканская, будь они неладны. Видно судьба у нас такая. Один набедокурит, а другому расхлебывать.

— Ой, что же это я вас в прихожей держу, — спохватилась женщина. — Проходите, пожалуйста.

— Благодарствую.

— Чаю хотите?

— С удовольствием, — охотно согласился Будищев, выкладывая на стол принесенные с собой гостинцы. — Тем более что разговор у нас предстоит серьезный.

— Случилось чего? — испугалась вдова.

— Типа того.

— Ну, говорите уж, что жилы-то тянете!

— В общем, так, Аннушка, — начал Будищев, прочистив предварительно горло. — Ты, верно, знаешь, что наша с Гедвигой швейная мастерская закрыта?

— Да уж слыхала, — насторожилась вдова.

— Помещение пустует, оборудование простаивает, люди опять же без работы…

— Вы к чему это ведете?

— К тому, что не правильно это.

— А я тут при чем?

— Анна, я в вашем портняжном деле мало что понимаю. Мне нужен человек, который все это наладит и запустит. И лучше тебя я никого не знаю.

— Ой, да как же это. А Геся, то есть, Гедвига ваша когда вернется, тогда как?

— Вот когда вернется, тогда и думать об этом будем. Пока же надо делом заниматься.

— Думаете, на каторгу ее отправят? — по своему поняла уклончивость Будищева Анна. — Жалко-то как!

— А вот не хрен было глупостями заниматься. Книжками там запрещенными и всяким прочим, никто бы ее и не тронул.

— Зачем вы так, — пригорюнилась портниха. — Ей теперь тяжко.

— Тяжко?! — неожиданно зло переспросил Дмитрий. — А мне каково? На моих плечах, чтобы ты, Аннушка, знала, полсотни душ мастеровых, семьям которых завтра жрать нечего станет, если я в какой-нибудь блудняк встряну! Да еще Стеша сиротка, которая по милости этой дуры в свою халупу посреди зимы вернулась. Это не говоря уж, о таких же портнихах как и ты, без работы оставшихся.

— Да я ведь не про то, — со слезами на глазах попыталась возразить женщина, но Будищева было не остановить.

— А я как раз про это! Ты себе не представляешь, что мне стоило ее из революционного болота вытянуть, чтобы «радетели за народное счастье» до цугундера не довели, и вот вам здравствуйте!

— Может быть, она просто не могла отказать человеку, попавшему в беду? — тихо спросила вдова.

— Может и так, — пожал плечами подпоручик. — Во всяком случае, адвокат строит защиту именно на этом. Мол, не знала, не догадывалась, просто так получилось…

— Так вы не бросили ее? — с явным облегчением в голосе воскликнула портниха.

Будищев на секунду окаменел, но затем будто сбросил с себя оцепенение и быстро ответил.

— Я своих не бросаю. Чем смогу, помогу. Только, сама понимаешь, даже если выпустят, в Петербурге ей остаться будет нельзя. А дело стоит. Поэтому, говори сейчас, согласна или нет?

— Да как же вот так сразу? Тут все обдумать надо.

— Так думай, кто не дает? Только не долго, завтра Шматов приезжает, а тебе еще к встрече готовиться.

— Уже завтра? — обрадовалась Анна.

— Если только адмирал Посьет не подведет. [1]

Увидев перед собой Анну, Федя оробел. Все красивые слова, которые он успел придумать, куда-то улетучились, язык одеревенел, а ноги стали ватными. К тому же в последний момент парень вспомнил, что яркий туркменский платок, припасенный им для подарка, остался в багаже и подарить любимой женщине ему нечего. От такого конфуза ему и вовсе захотелось провалиться сквозь землю, но тут старого приятеля опять выручил Будищев, что-то сунувший в руки своему бывшему камердинеру.

— Вот, — промямлил «первейший на весь Закаспийский край купец», протягивая маленькую коробочку.

— Ой, что это? — смутилась портниха.

— Открой, да посмотри, — ободряюще улыбнулся Дмитрий, одновременно делая знаки Федору, мол, «куй железо, не отходя от кассы», пока случай подходящий!

В футляре оказалось золотое кольцо с маленьким камушком кроваво-красного цвета.

— Это мне? — все еще не веря своим глазам, воскликнула Анна.

— Тебе, — еле нашел в себе силы, чтобы кивнуть Шматов.