Шрифт:
Слышать эту отповедь от тетушки было неприятно. В особенности, если учесть сумму, которую он переплатил портному за срочность. Плюс, сегодняшний букет, стоивший совершенно безумных денег. Люсе он, конечно, понравился, но вряд ли эта барышня-смолянка знает цену деньгам. По слухам, состояние ее отца давно перевалило за сотню миллионов [4], где уж ей догадываться …
— По одежке встречают? — вспомнил он народную мудрость.
— А частенько и провожают, по крайней мере, в Петербурге!
— Хорошо, я сделаю все, как вы велели.
— Это еще далеко не все. Скажи, ты умеешь танцевать?
— А как же, — не удержался моряк. — Гопак и хип-хоп!
— Значит, не умеешь, — правильно поняла его Антонина Дмитриевна. — Но это тоже поправимо. Я сама позабочусь найти тебе учителей.
— Это так необходимо?
— Больше, чем ты думаешь!
[1] Птифур — вид пирожного.
[2] Bastard — в переводе с французского означает «ублюдок».
[3] Александр Александрович Андре — известный московский педагог, женатый на двоюродной сестре Антонины Дмитриевны Елизавете Васильевне Блудовой. В 1870 ему было высочайше разрешено именоваться Блудовым-Андре.
[4] На самом деле, гораздо меньше…
Глава 3
Много раз в своихмечтах Федя возвращался в Питер триумфатором. Такого слова он, конечно, не знал, но торжественной встречи ему хотелось. Чтобы на перроне стояли родные и близкие, а незнакомцы шушукались за спиной, кто это, мол, такой? А им знающие люди в ответ, эх, вы темнота, нешто не слыхали про первейшего на весь Закаспийский край купца Шматова?
Дмитрий Николаевич, которого он даже в мыслях теперь не называл Митькой, ему руку пожмет, а Аннушка с плачем кинется на шею. Дескать, где же ты соколик мой ясный, так долго отсутствовал? А он ей раз и платок туркменский на шею. Красота! Хотя чего это просто «соколик»? Мужика положено кормильцем называть. Вот пусть и зовет, ибо неча!
Тут Федор ненадолго задумался. Все-таки до его отъезда вместе с Будищевым, кормильцем он еще не был. Анна, как ни крути, по более его зарабатывала, да и квартиру опять же она снимала. С другой стороны, так прежде было, а теперь-то все по-иному станет. Вот откроет Шматов на паях с Будищевым лавку. Да если все хорошо пойдет, то в купленном, а не снятом доме. Внизу будет торговать, а вверху жить. Купит Аннушке шубу лисью, себе цилиндр лаковый и будут на балконе чай пить. И чтобы самовар с медалями!
Под такие сладкие мысли и мерный перестук колес парень заснул, только ненадолго, потому как приснился ему сон черный. Вот просто как ночь безлунная!
Привиделось Феде, будто лихие люди проникли в товарный вагон, где все его добро нажитое потом, кровью и тяжким трудом находилось, да и обобрали сироту до нитки! И вот стоит он перед своим компаньоном и руками разводит, а тот его последними ловами ругает за бестолковость. Дескать, худо быть человеку по пояс деревянному, особливо верхней частью. А ему и возразить нечего…
— Караул! — сорвался он с места и под удивленными взглядами соседей стал шарить за пазухой в поисках револьвера.
— Что с вами, любезный? — осведомился сидящий напротив него худой господин в новенькой чиновничьей фуражке.
Ответом ему был совершенно безумный взгляд будущего домовладельца и купца первой гильдии.
— Сон дурной приснился? — сообразила дама с хитрым лицом в потрепанном салопе, знавшем некогда лучшие годы.
— А? Что? Неужто сон? — пришел, наконец, в себя Федя.
— Бывает, — сочувственно вздохнула попутчица. — От трудов, от мыслей тяжких, а особливо от кривых взглядов.
— От каких? — непонятливо вытаращил глаза Шматов.
— Сглазили тебя, касатик, — с готовностью пояснила дама. — Люди-то вокруг жадные, да завистливые, вот и смотрят так, будто украсть хотя!
Высказанные непонятной женщиной мысли внезапно показались Федору весьма здравыми, поскольку люди они такие и есть.
— Спишь, поди, плохо, — продолжала ковать железо, не отходя от кассы попутчица.
— Нет, — чистосердечно признался парень. — Спать я лютый. Мне их благородие Дмитрий Николаевич, даже пенял за это. Мол, царствие небесное просплю.
— Так это же верный признак! — всплеснула руками женщина. — Черную немочь на тебя напустили. От нее спать постоянно хочется!
— Бог мой, какой вздор! — не выдержав фыркнул чиновник. — В наш просвещенный девятнадцатый век говорить о каких-то диких суевериях. Порчах, сглазах.
— А вы, господин хороший, не вмешивались бы, коли не разбираетесь! — окрысилась дама. — На вас я тоже вижу, заклятие висит, а вам и невдомек, что дело может плохо кончиться!