После моего ухода прошло четыре года. Липучке сейчас уже девятнадцать лет. Почему бы ему не жениться и не завести детей?

И я ушел.

Пусть преемник сам найдет меня. Или хотя бы мои записи.

Охотиться стало сложнее.

С каждым разом приходилось уходить всё дальше от дома в поисках добычи. Местные животные быстро сообразили, что лучше держаться подальше от моего дома. Хотя летом и в начале осени ловушки всегда были полны, пока молодые особи еще не научились избегать их.

Лето только-только подходило к концу, но вот уже в который раз я находил ловушки пустыми. Ни порванными, ни испорченными, как это бывало, когда в капкан попадал слишком крупный зверь, а нетронутыми.

Бай пхейнцзы, ставший белым не только по названию, тоже нервничал. Видимо, у него с охотой дела шли не лучше.

А еще сны.

Там была мама. Она звала меня за собой. Странно. Наяву я почти не помнил ее лица, а во сне ясно видел каждую черточку. Мама выглядела такой молодой. Она умерла, будучи всего лишь на десять лет старше, чем я сейчас. Тоненькая бледная, как высохший стебель камыша. Сухая кожа на лбу собиралась в узенькие морщинки, и они уже не сходили с ее лица. Бледно-розовый халат, который она надевала только по праздникам. Этот наряд уже давно вышел из моды, но мама берегла его. Возможно, именно в нём она и ушла из дома.

Иногда я шел за ней. Иногда стоял и рассказывал обо всём, что случилось за эти годы. Но я всегда знал, что это сон, и что она умерла. Даже проснувшись, я чувствовал, куда нужно пойти, чтобы найти ее.

На северо-восток.

В том же направлении находился поселок с сектой, где лежали кости моего отца. Тело мамы же было похоронено близ Цай Хонг Ши, который был в востоку от моего жилища. Так почему же на северо-восток? Она хотела, чтобы я провел церемонию погребения отца по всем правилам? Или же вернулся в Киньян, который также был в той стороне?

Из-за снов и подобных раздумий я не сразу заметил, что изменения коснулись и леса.

Когда я стоял на утесе, сражался с ветрами и повторял движения Швабры, заметил, что время от времени над деревьями взмывали стаи птиц. Разных птиц. В разных местах. Они поднимались в небо, кружили, снова опускались. И молчали. Это напоминало какой-то непонятный танец, известный только им самим. А потом одна из стай покружила-покружила и улетела.

На северо-восток.

Я забыл и про тренировку, и про утес, налетевший порыв ветра едва не сбил меня с ног, зато привел в чувство.

После этого я начал приглядываться к своему окружению. Лес, в котором я прожил пять лет, казался совершенно чужим. В нём изменились запахи, звуки, само настроение. Даже после землетрясения и камнесхода, когда сама гора стала выглядеть иначе, такого не было. Я снова начал ходить под защитным массивом, хотя последние два года в нём не было нужды. Обычно чувства заранее подсказывали мне, что приближается опасный зверь или что рядом находится ядовитое растение. А сейчас ощущения были такими, как в первую прогулку с Пинь: страх, удивление, ожидание чего-то ужасного.

Возможно, это передалось и моим животным. Бендан перестал ругаться, всё чаще улетал к вершине горы, возвращаясь лишь поесть. Огнеплюй не замечал резких движений и не плевался огнем почём зря. Часто он застывал возле северной стены дома и словно прислушивался к чему-то. Я тормошил его, брал на руки, зверек на пару мгновений приходил в себя, урчал, а потом снова отворачивался к стене и замирал. Проверка диагностической Ки ничего не показала. За это время я неплохо изучил строение огнеплюя и помимо легкого истощения не находил в нём никаких отклонений. Вот только почему вечный обжора Хуае плохо ел? Может, ему тоже снились странные сны? И к нему приходила пушистая розовая самка, от которой знакомо пахло?

Лучше всего держался белый лжец.

По крайней мере, так я думал до одного случая.

Бендан не прилетал уже несколько дней. Хуае всё больше рвался наружу, скреб лапой стену, пытался улизнуть, когда я выходил или заходил в дом. Как-то утром огнеплюй мирно спал, обернув пушистый хвост вокруг себя, поэтому я спокойно открыл дверь и взвыл скорее от неожиданности, чем от боли: зверек взлетел на мое плечо, разодрав одежду и спину, и сразу же оттолкнулся, выскочил на середину двора и уставился на северо-восток. Затем резко дернулся в сторону, выпустил большой сгусток огня…

Я заорал:

— Лжец! Нельзя!

И рванул к огнеплюю. Пхейнцзы слетел с дерева, кинулся на моего питомца. Я успел перехватить лжеца: вцепился в его шкуру на холке. Лжец чудом извернулся, оскалил зубы и взмахнул когтистой лапой.

Боль пришла не сразу.

Глаза лжеца были такими напуганными, такими растерянными. У нас было негласное правило: я его не трогаю, он на меня не нападает. Я знал, что лжец уже давно не видит во мне добычу, скорее, члена стаи.

Пхейнцзы жалобно мяукнул, попятился и удрал в лес. Не потому что боялся наказания от меня. Я никогда его не обижал. Он испугался того, что сделал.