В результате получился внушительного размера массив, через который можно было свободно проходить в обе стороны, но если, например, выпустить стрелу сквозь него, то ее скорость возрастала в несколько раз. Я проводил испытания с деревянным копьем. Обычные выпады и тычки никак не менялись, зато, если швырнуть оружие с достаточной силой, оно ускорялось и могло пронзить пятидесятилетнее дерево насквозь. И это в самом простом случае.

Можно было сделать такой массив, который бы дополнительно наделял оружие магическими эффектами, такими как огонь, лёд, паралич или даже липучка. Кинуть во врага горящий мяч, и тот прилипнет к нему на какое-то время.

Казалось бы, зачем такие сложности? Не проще ли тогда вливать Ки в свое тело и бить заклинаниями? Но магов не так много, как воинов. Если поставить такой массив, а за ним разместить отряд лучников, будет казаться, что на поле выставили всех магов страны. То есть его могут использовать и обычные люди без какого-либо образования, в этом и заключалось наибольшее достоинство разработки.

Войско, в котором есть десяток начертателей, умеющих чертить новый массив, несомненно, победит равную себе вражескую армию.

Именно поэтому эти записи я обмотал кожей, убрал в отдельный сундук, который закопал в комнате-архиве.

Одиночество почти не тяготило меня. С утра до вечера мой день был заполнен делами и хлопотами. Я разговаривал с животными, дразнил белого лжеца, переругивался с Бенданом, успокаивал трусишку огнеплюя. Когда делал записи, то представлял своего преемника, мысленно читал ему лекции, радовался успехам и огорчался при неудачах.

Порой, когда я сидел возле водопада и любовался солнечными бликами на поверхности озера, ко мне приходили складные строки. Я был счастлив.

Возможно, из-за своего детства я так и не научился ладить с людьми. Байсо боялся одиночества, ему казалось, что без толпы вокруг он не существует вовсе. Я, напротив, терялся в обществе, растворялся, представлялся кем-то иным. Здесь же в лесу я чувствовал себя настоящим.

Хотя приступы грусти порой накрывали и меня. В прошлом году после недели дождей стало настолько тоскливо, что я отправился на Равнину. Это было не ради людей, а ради продолжения опыта над зубастой ямой. Я разработал несколько ядов, которые хорошо сработали на птицах и небольших животных, и хотел проверить их на подземной твари.

На самом деле, это было лишь предлогом. И понял я это, когда добрался до поселения секты.

Целый день я проторчал на дереве, наблюдая за повседневной жизнью людей, которых спас. Поселок разросся, вплотную подступил к стене, которую мы возводили четыре года назад, а поля и загоны для животных выплеснулись далеко за ее пределы. Издалека сложно было отличить мальчишек-сектантов от военных поселенцев, все смешались, носили одинаковые одежды и делали одно и то же. По узеньким улочкам бегали дети, деловито спешили женщины с непокрытыми головами, мужчины, в основном, трудились в полях. Площадки для занятий сохранились, и там всё еще проводили боевые и магические тренировки.

Я подумал, а почему бы не выбрать преемника самому? Дети из секты подошли бы идеально, так как умели черпать Ки извне, а значит, начертание давалось бы им быстрее и легче, чем обычным крестьянам. Возиться с малышами мне не хотелось, но ведь можно взять кого-то постарше. Например, Липучку. Он умен, разговорчив, талантлив в магии, с ним было легко найти общий язык. И он просился со мной.

Впрочем, лучше было бы забрать его на обратном пути, поэтому я дошел до Равнины, остановился у первой же зубастой ямы, вытащил сверток с ядовитым порошком и замер, глядя на темный провал. Наверное, я мог бы уничтожить большую часть этих тварей. Наверное, они того заслуживали. Сколько животных они перекалечили, высасывая их кровь? Сколько караванов не добралось до города, лишившись лупоглазов и вилорогов? Но ведь то же самое можно было сказать о любом обитателе леса. Лжец выходит на охоту каждые два дня. Огнеплюй сжигает грызунов и лягушек десятками. Даже безобидные на вид крысы время от времени пожирают всё живое на Равнине.

Я помнил, как страдал Шрам от ран, причиненных зубами подземной твари. Но той бурлящей злости, как в начале своего пути, я уже не ощущал. От моих рук гибли люди. Должен был ли я и сам принять яд?

Этот яд я разрабатывал несколько лет, выпаривал смертельные соки растений, делал выжимки из красных лягушек, вскрывал головы полосатых змей, обжигал едко пахнущие порошки, добытые в горных отвалах. Записи старика Фучженя изрядно ускорили процесс. Нередко после таких опытов я не мог есть из-за сильной тошноты, мучали головные боли и нарушался сон, пока я не сообразил, что пары также могут быть ядовитыми, и не стал защищаться самым плотным массивом, который не пропускал даже порывы ветра и запахи. И вот я был у цели. Достаточно высыпать щепотку в жаждущую крови пасть, как мое желание отомстить за учителя исполнится.

Я усмехнулся, положил сверток обратно в сумку, развернулся и пошел обратно в лес.

Во мне больше не было гнева.

Потом я долго стоял и смотрел на бурлящую жизнь в поселке.

Наверное, я мог бы войти туда и попросить всё что угодно, но стоило представить, как придется объяснять, где я был, что делал, выслушивать их рассказы, жалобы, требования, как всякое желание общаться с людьми пропало.

Поэтому я долго высматривал Липучку со стороны, с трудом узнал в высоком мужчине с усами и бородкой тощего мальчишку, которого когда-то избили лишь за разговоры со мной. А потом я увидел, как он подошел к дому, оттуда вышла женщина с ребенком на руках, а за ее подол держался еще один малыш, некрепко стоящий на ногах.