Нээле не понимала, но представляла, как линии перетекают друг в друга, точь-в-точь людские стремления и поступки, и их последствия. Думать об этом было притягательно, и почти невозможно. Да и наставница, похоже, не могла представить того, о чем столь любила поболтать…

Уже потом, в доме господина Таэна, девушка пыталась повторить эти контуры, но выходило грубо, словно не золотую нить укладывала на шелк, а рисовала обугленной палкой по валуну. Не дано. Ее — это цветы и стрекозы, птицы, пожалуй, но слабое мастерство для того, чтобы воплотить одну из Опор, хотя бы лишь силуэтом.

Тот кусок шелка она не решилась ни отдать, ни иначе избавиться от него. Вышивку распустила, благо, золотых ниток и отрезов ткани хватало в доме, никто и не понял. Так и остался лежать ни к чему не пригодный белый лоскут в коробке с вышивальными принадлежностями. Теперь его выбросили наверняка, кто же будет хранить…

Давно уже не думал о Нээле, как о лесном духе, а теперь увидел ее среди крапивы и папоротника — безмолвную, бледную, с волосами, полными паутины — снова засомневался, все ли знает, все ли понял о ней? Холодок шевельнулся под сердцем, маленький зверек с иглами. Откуда взялась? Долог путь от Эн-Хо, не для девушки, не знающей леса. А она все смотрела молча, и глаза были словно сажей обведены, и паутина на волосах казалась пеплом.

Но вот брат Унно сказал:

— Эге! Вот так сон наяву, — и шагнул к девушке, и она побежала навстречу, протягивая руки, смеясь и плача.

— Но как, почему?

— Не могла просто сидеть и ждать. Слишком много просто ждала…

— Но монастырь далеко. Как ты сюда дошла? — Лиани не отпускал ее ладонь.

— Я не знаю, — и предположила только: — Может, лесная хозяйка?

Монах непонятно хмыкнул, оглядываясь. А Нээле… что-то в ней было странное. Он совсем плохо знал эту девушку, не до общения было, пока решали в Эн-Хо, что делать, но поручился бы — она что-то скрывает: отводит в сторону взгляд, и напряжена, словно ждет чего-то совсем не желанного. И очень боится. Будто угадав его мысли, Нээле перебила вопросы одним движением пальцев, будто и впрямь умела повелевать.

— Не так уж важно, как я попала сюда, но кто бы мне ни помог, спасибо ему. Я вас искала. Он меня видел, — говорила она, быстро, словно стремясь успеть все рассказать, пока не перебили — хоть никто и не собирался. — Видел, и я его — а теперь он и о вас знает наверняка, будьте осторожны, как только можете.

Быстро глянула на Лиани, залилась краской:

— И оставьте уже эту затею, уходите обратно или в Сосновую. Если он знает о вас, ничего вы уже не сумеете.

— Видишь ли… — начал монах, и прокашлялся, будто передумал говорить начатое, и решил взять короткую передышку. А Лиани просто сказал:

— У нас уже есть его кровь. Его ранил один из рухэй, отбившийся от своих.

— Но разве… начала девушка, и осеклась. Подняла глаза, огромные, почему-то еще сильнее испуганные. — Значит, и впрямь получилось?

— Осталось дойти. Не сказать, что простая задача, но выполнимая, — монах улыбнулся ей по-отечески. И прибавил немного грустно: — И пояса больше нет, пусть теперь эти двое несчастных твои сны не тревожат.

Теперь, одолев еще сколько-то пути по еле видимым лесным тропкам, меж игольчатых лап, соединенных целыми полотнищами паутины, они уже втроем сидели у костра, вдыхая сыроватый вечерний воздух. Спутники сперва пытались еще расспросить Нээле, но, поняв ее огорчение и испуг, спрашивать прекратили. Теперь оба пытались развеселить ее, каждый на свой лад, и думали — она просто напугана.

Немного лихорадочное выходило веселье, и не то слышен был, не то ощущался в воздухе легкий надтреснутый звон, от усталости и напряжения, видимо. А может, то звенели комары, еще одни охотники до чужой крови…

Молчать было подло, но и сказать она не могла — все равно уж теперь, ничего не изменишь, они получили желаемое. А ее рассказ будет ударом, скорее всего, и, быть может, ослабит бдительность — и тогда уж точно все окажется напрасным.

А ведь он обещал, что не тронет их души. Вспомнит ли сейчас о своем обещании? Вряд ли…

Покинула святые стены для того, чтобы спасти, а теперь стала обузой. Если двое еще могли бы вернуться, трое уж точно нет. И она — самая слабая, самая среди них бесполезная — только защищать-то будут ее. Это по ту сторону морского залива, как слышала в мастерской, есть земли, в которых женщина ценится меньше скота. Хотя и там, наверное, любят…

Но толку сейчас с чужих стран.

Со стороны она выглядела наверняка уверенно и безупречно, когда, сидя на невысокой, обитой мягким скамеечке, сложив на коленях руки и опустив ресницы, рассказывала о пережитом. Нежный розовый свет проходил сквозь окно, обнимал Лайэнэ, и в этом свете ей было плохо, неловко, словно и солнце требовало быть честной, не утаивать даже мелочи. Во многом пришлось признаться, даже в страшном сне не могла бы увидеть подобный разговор — так, лицом к лицу, после того, как нарушила запреты и все равно ничего не смогла. Допустила кучу ошибок, и в итоге осталась ни с чем, Тайрену увезли.

— Думаешь, он еще жив?

Слушал и спрашивал, не сердясь вроде бы, но от этого становилось лишь хуже. Всегда спокойный и собранный, холодноватый, хоть и приветливо говорит. Что там, подо льдом? А попробуешь разбить лед, провалишься в полынью, как в далеком детстве — человек в их деревне.

— Макори будет его оберегать, господин. Мне показалось, он сам еще не решил, как быть. Но он уже пошел против Суро, против отца, назад нет дороги. Макори всегда был горячим, упрямым, но смелый и умнее, чем думают многие.