— Дайте мне забрать его.

— А потом… что?

— Я спрячу его в безопасном месте. Если хочешь, ты будешь знать о нем.

— Нет, — словно не звук, а кровь вытолкнулась наружу.

— Почему? — спросил Энори очень спокойно, спокойствие было — могильной земли.

— Я верю, что сейчас ты пойдешь за ним, правда вернешься в Осорэи, или куда там надо. Наверное, сумеешь мальчика вытащить. Но уж если он все равно фигурка в игре, пусть хотя бы остается в игре человеческой.

— Я хочу его защитить.

— Верю. Да, скорее всего. А я хочу защитить людей от тебя. Всех, кто живет в Хинаи.

— И жизнь ребенка правителя по сравнению с этим ничего не стоит…

— Этого я не сказал.

— Ты знаешь, что я помог солдатам Сосновой найти налетчиков?

— И привел их туда тоже ты. Хорошо развлекаться, чувствуя свою силу? Я видел тебя возле моста, и не прощу того, что было потом.

— А если я пообещаю уйти, как только заберу мальчика?

— Нет.

— Тори-ай ты поверил.

— Он был просто нежитью, убийцей, а ты оборотень. Со множеством лиц.

— А ты уже на стороне Столицы и Нэйта? Хочешь помочь им, чтобы прервался род тех, кому должен хранить верность?

Лиани закрыл глаза. Неважно, если действует амулет, тварь все равно подойти не сможет, а если защиты не хватит… какая разница. Но ничего не происходило, и он сказал, не открывая глаз:

— Я готов взять на себя смерть мальчика. Знаю, за это придется ответить в этой жизни или после нее. Пусть сейчас не в земельной страже, не в крепости, клятва моя никуда не делась. Если успею, сделаю все, чтобы его спасти.

— Ты ничего не можешь.

— Даже если и так, постараюсь.

— Дурак. Только напрасно задержишь меня. Вы все трое все равно не дойдете до Эн-Хо. Ею тоже пожертвуешь?

— Мне больше нечего тебе сказать.

— Жаль, тебя не размазало в том обвале.

— Может, и так.

Ни одного нового звука не донеслось до слуха — ни ветка не треснула, ни камешек не скатился, но Лиани понял, что остался один.

— Что с тобой? — испугался брат Унно: котелок, в который собрал очищенные коренья, выкатился из рук. — Заступница, ты белый весь, и почему кровь?

Лиани бездумно провел рукой по лицу — и верно, кровь из носа пошла.

— Ерунда…

Сел на траву, прислонился к стволу, снова закрыл глаза. Вместо сердца в грудь поместили мельничный жернов, и он еле ворочался, не давая дышать.

— Да что случилось?! Девочка, давай-ка воды, хотя нет, что же я, руки твои, сам сейчас…

— Не надо. Я его видел.

— Как? Где? Что он сказал? — пуще прежнего всполошился монах.

— Да в общем ничего важного. Мы и не говорили почти.

— Он… обо мне что-нибудь… упоминал? — дрожащим голосом спросила Нээле, приподнимаясь с лапника, на котором лежала.

— Нет, а был должен? — от удавления даже немного легче стало дышать. — Что ты? Боишься, что он тут поблизости?

Нээле встала, покачиваясь, подошла к нему, села, снизу заглядывая в лицо. Подивился не столько испуганному — обреченно-просящему выражению. Из стянутых в хвост ее волос выбилась прядка, и он заправил ее девушке за ухо. Чуть склонился к ней, глядя в глаза, говорил только ей, словно третьего не было рядом:

— Мы доберемся. Раз до сих пор целы… Он все понимает, и что-то придумает наверняка, но, раз до сих пор ничего не сумел, мы дойдем.

Тогда Нээле улыбнулась.

**

Еще низкое, рассветное солнце золотило траву; на краю обрыва она росла густо, широкой полосой, а дальше начинался подлесок. Человеческая беловолосая фигурка сидела, обхватив колени, и смотрела в упор на диск солнца. Еще не такой яркий, как в полдень, в легком мареве, он походил на хорошо начищенный бронзовый диск, и легкое жужжание комаров и жуков казалось отголоском его звучания.

— Повернись, — послышалось сзади, — Тебе хотелось показаться, раз я тебя вижу.

— Ты этого требуешь? — улыбка слышалась в голосе сидящего.

— Да.

— Мне это нравится…

Голова говорившего повернулась, за ней и весь корпус. Солнце по краям позолотило легкие пушистые волосы. Странное существо. Со спины глянуть — вроде подросток, но, если вглядеться подольше, уже непонятно становилось, а сколько же ему лет. Да и черты уловить было сложно — немолодая женщина, мальчик лет пяти? Кто-то еще? А глаза были непроницаемо-черными, и оттуда веяло древностью неизмеримой. Будто колодцы вели одновременно в ночное небо и глубь земли; и замшелые камни, и одинокий ветер под неподвижными звездами, тепло и холод — все было в этом взгляде.