— Трудно говорить о мире, когда над твоей головой занесли саблю, — заметил Шимара. — Но, может быть, как раз теперь он станет разумней?

— Остается на это надеяться, — вздохнул Суро, — Нам для успеха нужно все сделать как можно аккуратней, а не устраивать тут бурлящий котел. Этого Столица не потерпит…

**

Искать человека в горах, да еще в теплое время — все равно что крупицу соли в ведре воды. Искать нескольких человек, да еще не местных — занятие менее безнадежное; чужаки будут держаться вблизи известных троп, чтоб не сгинуть. Но сотник, отправленный на поиски, уже не так был уверен в успехе, как в начале пути — понял, что рухэй каким-то чудом знают этот путь лучше него, да еще разделились, чтобы оставлять меньше следов. Что делать? Разделить и свой отряд натрое? Он не решался. Поделил пополам, а за третьим направил лишь следопытов, чтобы не упустили чужаков и отмечали дорогу. А сам направился почти наудачу, по каменистой осыпи; часть рухэй свернула в сторону Кривого ущелья, показалось — именно их будет проще найти. Там глухие места, зато по сторонам особо не побегаешь, слева склон, справа откос.

Но сомнения тяготили сотника: рухэй, словно лисы в сказках, видно, умели заметать следы — они вдоль проходили ручьем, каменной полосой, и все, ищи, где хочешь.

— Потеряли мы их, похоже, — выдохнул он в вечер, когда за много часов не удалось найти даже обломанной чужаками веточки.

Тягостно было на сердце.

— Подвел я командира Асуму, — пробормотал он, глядя, как солдаты обустраивают походную стоянку на небольшой поляне

— Брось, если уж ты упустил… — приятель был ниже званием, но много лет прослужили они с сотником в Ожерелье; думали, из Срединной уже никуда, настала мирная жизнь.

— Да какие у меня проводники — крестьяне! — с досадой отозвался сотник. — Всех настоящих следопытов, знавших эти горы, зарыли возле Сосновой. — Не ту мы дичь выбрали, надо было идти за другим отрядом.

— Командир! — окликнули его вполголоса. Отозвали в сторону.

— Там человек, — шепнул один из солдат, всматриваясь в прогалы между ветвями. Светлое пятно, едва различимое за подлеском.

Чего шептать-то? Только глухой или полный дурак не услышит отряда на привале, пусть даже солдаты стараются не шуметь.

— Проверить, — велел командир, и двое разведчиков скользнули вперед. Вскоре раздался их подзывающий свист.

…Неподалеку оказалась еще одна полянка — скорее, проплешина. Посреди нее торчал пень, а на нем сидел человек, одетый по дорожному, в темно-серое, только верхняя полотняная куртка светлая. Солдаты подняли луки, нацелили на него, он же повеления встать и назваться будто не слышал. Даже когда они подошли совсем близко, только смотрел спокойно и доброжелательно, а потом попросил позвать сюда командира. Солдаты сами не поняли, почему один остался, а второй побежал назад, звать сотника, и ведь не знал еще, что ему скажет.

А вот сотник его сразу узнал — в свое время не только видел, но даже разговаривал с ним. Солдаты были не просто удивлены — ошарашены тем, что командир, пред самим генералом державшийся с достоинством, преклонил колено и позволил слезам по щекам катиться.

Не много понадобилось времени, чтобы и солдаты сообразили, что к чему, а потом на какое-то время весь отряд позабыл о цели пути. Со стороны, верно, они выглядели слегка безумными, слишком сильные и противоречивые чувства владели ими, и обращены были не то к предводителю, не то к высшей силе, не то к потерянному и обретенному младенцу, которого следует оберегать как зеницу ока.

А Энори…

Сотник никогда не видел такого счастливого человека. Он был как растение, которое достали из погреба, и полили, и вынесли к солнцу. Казалось, свет исходит от него, и сам старый воин начинал наполняться этим светом, как отражение. Готов был сделать все, что Энори скажет. Но тот ничего не велел, и просто был, воплощение лучшего в мире, и, казалось, радовался им, как родным.

— Для всего мира меня не было в живых, и правды люди не знают. Я не хочу говорить о том, что случилось, не моя это тайна. Я стал жертвой чужих наветов и подлости, — пояснил он, когда наконец прозвучал вопрос.

— Но почему тут, в чащобе?

— В этих местах дом, где я жил до того, как попасть в Осорэи… Куда же мне было еще идти? Здесь глушь… Кто мог представить еще недавно, что война докатится и сюда?

— Сосновая пала, — глухо сказал сотник. — С вашей помощью никогда бы… мы лишились вашей поддержки. Все пошло прахом, это нам всем наказание.

— Не совсем так, иначе меня бы сейчас здесь не было, — голос был тих, как шуршащий в траве ветерок. — Раньше, будучи советником господина генерала, я многое мог, а сейчас кого сумею предупредить, если вынужден прятаться? Куда и как доберусь вовремя? Но, встретив ваш отряд, наконец сделаю то, что нужно. Вы послушаете меня? Ведь приказа Асумы нет…

— Но почему не раньше? — спросил один из солдат, новобранец, уже во время войны пополнивший гарнизон Срединной и лишь по слабому здоровью не отправленный на север. — Разве птицы и ветер не рассказали вам, что рухэй неподалеку, в горах?

Ответить Энори не успел, хотя собирался — на солдатика ополчились все остальные, и тот понуро затих, единственный уже не радостный среди всех.

— Хватит, — попросил Энори, — Он ведь прав на свой лад, — и добавил тихо: — Я виноват перед вами. Все это из-за меня…