…Сколько еще дней у них в этих стенах? На сей раз он не уйдет просто так, он спросит. И придется давать ответ, а как это сделать, когда и сама не знает, в чем ее судьба? Если бы речь шла только о людях… Но Небеса правда обязали ее к чему-то, или можно оставить все и зажить обычной жизнью, обрести счастье?

Сейчас она не сможет ответить — даже если ответа немедленно не потребуется, трудно будет не подгонять саму себя, не искать знаки… не ошибиться.

«Я хотела обрести почву под ногами — и не хотела терять себя. Но скоро поняла, что себя мне не сохранить, да и что я — облачко, ветер дунул, оно развеялось. Но я все-таки и человек тоже, и мне нужна была опора. Я на многое стала готова ради нее, только она все ускользала и ускользала, пока уже и веры в нее не осталось. А потом… стало казаться, что вот оно, мое назначение…»

Но сказала она другое:

— Я все это время не знала, что со мной будет. Могла только ждать… и ждать. Стоило подумать — вот наконец все уладилось, и меня тут же срывало с места. И ничего нельзя было сделать. Только верить… Порой мне казалось — куда легче было пережить ту ночь в холмах. Там я хотя бы сама бежала куда-то…

Больше ничего не понадобилось — осознала вдруг, что он понимает, и ничего не спросит. А жаль. В этот миг она бы не сомневалась.

Неизвестно, может, она и сама что-нибудь сказала или спросила еще, но Небеса отвлекли — по двору к молодым людям направлялся долгожданный монах. Очень злой монах, в котором даже странно было узнать брата Унно.

Нээле заулыбалась было, но улыбка разбилась, натолкнувшись на свинцовую хмарь его лица.

— Доброе… утро, — запнулась девушка. — То есть день уже…

Лиани непочтительным кивком ограничился, на приветствия времени тратить не стал:

— Пояс уничтожили?

— Нет… пригодится еще, — сказал монах с явной неохотой. Странно, словно подменили его — не этот ли человек нес страшную вещь, как самое дорогое сокровище, да еще и с нежитью чуть ли не в удовольствие беседовал?

— Всегда казалось недостойному, что Небеса любят посмеяться, — сказал он угрюмо, — а вот, похоже, и вправду так.

— Что решили-то? — спросил Лиани.

— А, — брат Унно лишь отмахнулся, и вознамерился было двинуться дальше, но юноша поймал его за руку; Нээле не успела даже понять, как это вышло, а потом мороз побежал по коже — нельзя так со святыми людьми!

— Ты исполнил обет, что же, решил остаться? — спросил Лиани почти беззвучно — девушка, стоявшая в двух шагах, еле расслышала.

— Придется пока, — буркнул тот. — А ты… не соглашайся, когда тебя призовет отец-настоятель и начнет убеждать.

— На что?

— Ни на что! И пусти, одичал вконец, — извернув кисть, брат Унно освободился и зашагал дальше. Непривычной была его походка, и со спины он выглядел странно — голова опущена, плечи как будто сжаты, а шаг слишком широкий, будто спасался или, напротив, был в гневе. Монах? В гневе? Невозможно.

— Что это с ним? — растерянно спросила девушка.

— Я, кажется, понимаю… И, может быть, для меня эта новость будет хорошей, — добавил Лиани вполголоса; Нээле ощутила с грустью, что все, не с ней он уже, а мысленно беседует с настоятелем. Не у нее одной есть путь, другим недоступный.

**

Один из маленьких племянников господина Айю как-то назвал его «кошка-гром»; сравнение посмешило и запомнилось. Особый такой гром, который раскатывается мягко, не пугая, лишь предвещая скорую непогоду. Детям говорили, что это на небе играет клубком пушистая туча-кошка.

Сейчас показалось, что услышал такой, хотя небо было ясным; вероятно, в ушах шумела кровь.

— Я всё на сегодня, — он подал последние бумаги молодому помощнику. Личные прошения разбирал; а их меньше не становилось, и многие, как всегда, были пустячны, хоть на севере шла война, а с юга подходили солдаты, присланные столичным указом из соседней провинции.

— Как самочувствие ваше? — спросил помощник, а господин Айю только поморщился.

Он понимал, что жить ему осталось немного. Годы еще не столь обременили его грузное тело, но здоровье сдавало — с каждым месяцем это было заметней. Но сильнее, чем собственная судьба, тревожило его будущее Дома Таэна. Еще полвека назад это был дубовый бор с мощными деревьями, но словно армия мышей подгрызла корни — почти никого не осталось. И оба брата словно задались целью прервать собственный род. Им бы жениться обоим, так нет же. А Тайрену — какой из него наследник? Простите, Небеса…

Оставались еще дальние боковые ветви, но тоже чахлые, и никогда не державшие власти.

Хотя не ему порицать, у самого Айю детей нет, и не отговорка, что его-то род обширен и дружен.

Знать Осорэи предпочитала с конца весны отвозить семьи в загородные поместья, но последние несколько дней выдались дождливыми, и оставалось любоваться доцветающими деревьями здесь, в домашних садах. Городские же парки пустовали, дождь сбивал наземь последние грустные лепестки с веток. Никому не хотелось лишний раз высовывать нос на улицу.