– А теперь уходи.

Он ещё спал. И не сразу понял.

– Что?

– Уходи…

Она лежала, свернувшись калачиком. На осторожное прикосновение резко дёрнула плечом.

Он нарочито медленно одевался, хотя интуитивно знал, что ничего не изменится. Будет только хуже, если начнёт на чём-то настаивать, спрашивать, объяснять, да и вообще что-то говорить. Одевшись, вышел из комнаты на кухню. На полу разбитая, сгоревшая лампочка – как они не повредили себе ноги, было загадкой. Нашёл веник, собрал осколки в совок, выбросил в мусорку. Задержался на пару секунд. Надел ботинки, куртку. В душе было тихо, пусто и спокойно. Известное знакомое состояние. Вопросы, подгоняемые адреналином, сорвутся с цепи только, когда он уйдёт, спустится в лифте, выйдет из подъезда, пройдёт сто, двести, триста шагов.

я в клетке бьюсь, мой голос пуст,

проносится в мозгу истошном,

что я, и, правда, бед источник,

пусть!..

Но в миг, когда меня сомнёт,

мне хорошо непостижимо,

что ты сегодня не со мной.

И тем оставлена для жизни 22

Он набрал побольше воздуха, толкнул подъездную дверь и вышел в февральский мороз.

Она слышала, как он одевался, как выбрасывал в мусорное ведро осколки, как загудел лифт.

Лежала голая, не шевелясь, свернувшись калачиком. Плакала.

Два месяца назад на Новый год они поругались с Евгением. Всё началось с обычной в последнее время темы их бесед: «ребёнок». С тех пор он пропал, не звонил, не приходил. Сама звонить она боялась. Попасть на его жену – ей было и стыдно, и страшно. Волновалась, переживала, изводила себя вопросами, накручивала – ответами. Нервы были на пределе, она не знала, что делать. О том, что происходит у неё в душе, и поговорить было не с кем. Был только один человек. Но разговора с ним она боялась в миллион раз больше, чем «попасть на жену». Георгий Алексеевич был её первой любовью. Откровением, открытием, Вселенной, которая распахнулась бескрайними горизонтами в её душе, цветком, ярко распустившемся в её девичьем сердце. Она любила его до сих пор. Неудержимую тоску безответной любви гнала прочь. Евгения она тоже любила. Это были другие чувства. Он оказался в трудную минуту возле неё. Помог ей. Был всё время рядом, поддерживал. Он нуждался в ней. Он был нужен ей.

Она любила их обоих – каждого по-своему.

Мучило и выворачивало наизнанку – она изменила Евгению. Ну, и что, что у него жена, ну, и что, что не было у них обязательств, они же любят друг друга. Чувство вины заглатывало. Если бы не истина, открывшаяся этой ночью, которая поразила и парализовала: всё это время её любимый учитель физики любил её. Скрывал, от всех, от неё, от себя. Земля уходила из-под ног, когда представляла, как было ему тяжело. Сердце разрывалось от картин, какими могли быть счастливыми, прекрасными и удивительными эти ушедшие годы. Яркой вспышкой взрывалось осознание, что она изменяла ему с Евгением. Проносились перед глазами тени прошедшего, мелькали сцены возможного, но не сбывшегося. Не совершенные поступки, не сделанные дела – невосполнимая утрата. Упущенное время. Навсегда. В мозг вкручивались мысли «Что-то надо делать! Что делать? Никого нет. Все ушли. Одна я. Грязная шлюха. Любишь одного, спишь с другим. А кого любишь? С кем спишь? Так и не знаешь…»

Потом вспомнила полученный на прошлой неделе из клиники Ленинградского Медицинского Института ответ. И заревела с ещё большей силой. «Господи, да за что же? Что не так? Что я сделала? За что меня? За девичью любовь? Конечно, другие же не влюбляются – я одна такая, да? Или это за то, что влюбилась во взрослого мужчину? Да, что же у меня всё никак у людей. Всё криво и не по-человечески. Боженька! Если ты есть, сделай что-нибудь! Скажи, что ты не бросил меня! Ну, хоть чем-то помоги! Дай знак, что ты помнишь обо мне! Неужели мне так и сдохнуть в этом болоте? Молчишь… Конечно, зачем тебе такая пустая дурочка».

Что-то где-то шевельнулось. Зашуршало и тут же смолкло.

«Вернулся!!» Она села. Секунду вслушиваясь. Что-то однозначно происходило на кухне. Завернулась в одеяло и понеслась. В полумраке кухни тёмный силуэт у стола что-то вытаскивал из белого целлофанового пакета.

– Ты вернулся! – она влетела на кухню, закинула руки на шею. Одеяло скользнуло на пол.

– Машенька! Машенька. Что ты. Успокойся. Дверь не заперта. Ты спишь. – Евгений обнял её, продолжал шептать, пытаясь найти её губы. Мария отстранилась, сделала шаг назад.

– Маш?.. – Автоматически шагнул за ней.

Она, словно испуганная улитка, сделала от него ещё шаг и упёрлась спиной в прохладную стену.

– Маша?

…

– Жень. У меня не может быть детей.

Они долго молча сидели. Евгений – в кресле. Мрачный. Лицо не попадало в световой круг торшера, тяжело нависало свинцовой снежной тучей. Она – на разобранном диване, вжавшись в ковёр на стене, обхватив колени руками. На журнальном столике лежал большой почтовый конверт, рентгеновские снимки, ленты с диаграммами, бумаги с синими печатями. И всё это убедительно и безапелляционно доказывало: организм не способен даже зачать ребёнка.

Потом Женя ушёл. Сказал «я что-нибудь придумаю» и ушёл.

«Вернётся ли, не знаю. Прошло два месяца. Долгих чёрных тяжёлых два месяца. Наверное, так и не придумал. Я ему не звонила, ни домой, ни на работу. А вот Георгию Алексеевичу позвонила. Один раз. Долго никто не подходил – я физически ощущала треск звонка в пустой квартире. Эхо звонка. Потом старушечий голос проскрипел: «Ааааалъйййоооо.... Кто йййэта? Каво пазвать? Нет, детачка, тут такой не живёт… Ты, детачка, наверная, ошиблася…» Вчера получила из ЛМИ ещё одно письмо, читаю «Наша клиника приносит свои извинения. Мы перепутали Ваши анализы с анализами другой клиентки». Реву второй день. То ли от радости, то ли от горя».