А поход к нормальному визажисту-стилисту вообще вызвал у неё румянец и восторженный блеск глаз, и она одарила меня жарким сестринским поцелуем в щёку.

Хорошо быть богатым и щедрым, правда, к концу нашего променада по Косой Аллее, кошелёк мой показал дно. Ну да, легко пришло, легко ушло, я, признаться, и на это-то не рассчитывал.

Позаботился и о собственном обновлённом имидже. Во-первых, долой эти длинные патлы, сейчас я был подстрижен коротко и по-молодёжному. Мешковатый свитер и бесформенные брюки заменили классическая серебристо-серая рубашка, чёрные брюки со стрелочками и лёгкая кожаная куртка. Дополняли образ большие зеркальные очки.

Братья, конечно, дружно обзавидовались, но просить денежку не стали, чай, не сёстры. У них свой бизнес и финансы, с моими не пересекающиеся, да и гордость просить не позволила бы.

На платформе близнецы почти тотчас испарились с тележками, умотав куда-то к началу поезда. А я, не удержавшись, полной грудью вдохнул неуловимый аромат начинающегося волшебства. Глупая улыбка вылезла на лицо, пришлось срочно отворачиваться, пока её никто не заметил.

Лет после двадцати, может чуть раньше, я понял, что люди делятся на две категории. Большая часть практичные, деловые, приземленные и безумно скучные люди, для которых за углом всего лишь булочная, парикмахерская и аптека. И меньшая часть к которой я относил и себя, это те кто даже после тридцати, а то и до самой смерти, подспудно ожидают чуда. Когда, то - детское ощущение, что стоит повернуть за угол и мир вдруг изменится и там будет не такая же улица, а что-то совсем, совсем иное, неизведанное и волнующе-интересное, не отпускает, поневоле заставляя чаще биться сердце перед каждым поворотом.

Истребить его не смогли ни армия, ни быт, ни каждодневная рутина. Может, поэтому от меня и ушла жена. Мы были слишком разными. Я не мог, не хотел загоняться в прокрустово ложе скучных серых будней. А она не понимала и не принимала моих увлечений.

С детьми как-то тоже не сложилось. Сначала было все некогда, хотелось пожить для себя, а затем как-то уже и незачем.

Вот и был я в свои чуть за тридцать гол как сокол. Пока не оказался тут.

— Рон, ты со мной? — дёрнула меня за рукав Джинни, заставляя вынырнуть из грустных воспоминаний.

— Конечно, — я кивнул. Обнял напоследок Артура и Молли, тактично отступил, давая им облобызать сестру.

Донёсся один гудок, затем второй. Народ заторопился, запрыгивая в вагоны, закидывая в тамбур чемоданы и клетки с совами.

Подхватив мелкую под локоток, приметив в какой вагон ломилось меньше всего, быстро перёсек перрон и галантно подтолкнув Джинни под нижние «девяносто», заскочил следом.

От вагонов, как и самого поезда, веяло старой доброй викторианской эпохой. Я коснулся стенки вагона, почувствовав под пальцами тёплое дерево. Подмигнул Джинни и зычным голосом обратился к, устроившим толчею на выходе из тамбура, ученикам:

— Господа, не соблаговолите-ка нас пропустить.

Господа, среди которых не было ни одного старшекурсника, посмотрели сначала на меня, затем на мои зеркальные очки, а потом на эспандер, который я достал из кармана куртки и небрежно разминал в правой руке.

Молча сдвинувшись в угол тамбура, они посторонились, пинками отодвигая свои чемоданы с нашего пути.

Под это же молчание мы и зашли в вагон, провожаемые нечитаемыми взглядами. Джинни, гордо задрав подбородок, а я, зверски выпятив челюсть.

— Ты сильно изменился, — подумав, сообщила мне она, когда мы, закинув наши сумки на полку, вытянули ноги, вольготно разлёгшись в пустом купе. Вернее, вытянул я, разлёгшись поперёк сиденья, а мелкая, как пай-девочка, чинно сложила руки на колени.

— Тут ты права, — я наблюдал сквозь полуприкрытые веки, как мимо нашего купе мелькают какие-то силуэты. Заходить они не пробовали, а смотреть кто это там, мне было откровенно лень. — Не то слово, — губа зло дёрнулась, когда я снова вспомнил тот день. — Изменился, так изменился. Я, сестрёнка, эту лужу крови, в которой сижу, почти каждую ночь вижу.

— Прости, я не хотела, — она виновато и, с какой-то даже жалостью, посмотрела на меня.

А я покачал головой:

— Не надо меня жалеть. Я после этого всего словно лет на пять повзрослел. Многое переосмыслил и кое-что понял. Понял, что нельзя надеяться на кого-то, можно надеяться лишь на самого себя. И готовым надо быть ко всему, даже к самому худшему.

Я приподнялся на локте, вглядываясь в тонкую девичью фигурку напротив. В по-детски большие глаза, смотрящие доверчиво и прямо. Вдруг, подчиняясь минутному порыву, спросил:

— Ты действительно хочешь, чтобы Поттер стал твоим другом?

— Ой, — она покраснела, но глаз не отвела и, закусив губу, утвердительно кивнула.

— Значит, он им будет, — неожиданно убедительно, даже для самого себя, ответил я. — Не сейчас, не через час, но будет.

— Спасибо, — раскрасневшаяся, она, вдруг, стала очень милой. Не красавица, ну да какой она будет в семнадцать-восемнадцать, сложно сказать, иногда гадкие утята в таких лебедей вырастали, что диву даёшься. Но милая, и этим всё сказано.