Я немного размышляю. Неужели Морпьона убили в каком-нибудь укромном уголке? Это возможно, и даже очень, поскольку эти господа не любят шутить. Легкость, с какой они отправляют своих ближних к праотцам, вызывает у меня озабоченность. Все наводит на мысль, что в это самое время готовится какая-то очень крупная акция. Сроки поджимают, и у них нет времени на виртуозную игру, почему они и убирают препятствия пулями. Они рискуют своими шкурами, чтобы выиграть несколько сотых долей секунды на финише.

– Все-таки этот обмен получился забавным, – замечает Круглый.

– Какой обмен?

– Пулями. Сначала из окна Морпьона стреляют в консульство, потом из консульства в окно Морпьона. Прямо пинг-понг.

– Ты прав, Толстяк.

Смотрю на часы: десять с мелочью.

– Ты любишь рыбачить ночью, Толстяк?

– Раков ловить?

– И акул! Я тебя приглашаю.

– Когда?

– Немедленно. Он вытирает слезу.

– Я не могу. У меня больше нет снаряжения. Берта вчера изрезала мои сапоги ножницами.

– Для той рыбалки, что предлагаю тебе я, предпочтительнее надеть домашние тапочки.

– А где это?

– В Рюэй-Мальмезон.

– В Сене?

– Нет, дружище, в алабанских территориальных водах. Он мотает своей бычьей головой, рискуя уронить украшавшую его ноздрю соплю.

– Не может быть и речи. Хватит и одного раза! Представь себе, Сан-А, я еще не забыл ту ночь.

– Прекрасно, – говорю – значит, я пойду один. Я бросаю продавцу горячительных напитков купюру и с достоинством направляюсь к выходу.

– Погоди, – протестует Жирдяй. – Не заводись. Что я такого сказал...

Но я уже хлопнул дверью тошниловки и иду к машине. Когда я завожу мотор, другая дверца распахивается и внушительная масса падает на место пассажира.

– Ты сказал, что туда можно идти в тапочках? – спрашивает Толстяк. – Дело в том, что я, как ты видишь, в ботинках.

– Что за идея звонить в дверь псарни в такой час, – удивляется Великолепный. – Ты хочешь купить себе кабысдоха?

– Не утомляй мозги, Эйнштейн.

Мы в Нантерре, в «Псарне Императрицы», которую держит один мой бывший инспектор, который всегда питал слабость к псинам. Меня встречает хоровой лай. Дверь открывается, и появляется бывший инспектор Карлен в охотничьем костюме с пуговицами, украшенными тиснеными собачьими головами.

Карлен прищуривает свои глаза спаниеля и восклицает:

– Но я же сплю!

– Ничего подобного! – отвечаю я.

Обмен приветствиями и обычный диалог: «Как дела?» – «Нормально, а у вас?» – «Спасибо, тоже». Он ведет меня в кухню, где в наполненной ватой корзинке агонизирует рахитичный щенок.

– Чему обязан удовольствием, господин комиссар? Вы случайно не кобелька ищете?

– Нет, мой дорогой Карлен, сучку.

– Какой породы? Я развожу овчарок, боксеров и бордоских догов.

– Слушай, Карлен, порода не имеет для меня значения. Мне нужна сука, доросшая до случки. Он выпучивает глаза:

– Как это?

– Все просто: мне нужна сука, доросшая до случки. У тебя должны оставаться с весеннего помета, а?

– Да, но...

– Тогда веди ее, я беру. Предупреждаю, мне нужна жуткая шлюха, вроде Берты Берюрье!

– У меня есть то, что вам нужно: боксер-четырехлетка.

– Веди ее.

– Вы серьезно ее покупаете?

– Покупаю. Пришли счет в контору, это служебные расходы.

Он отвык от моих фантазий, и я чувствую, что он в двух пальцах от инсульта.

– Ты мне сказал, что мы едем на рыбалку, – замечает Толстяк, – но это скорее похоже на охоту. Как зовут этого милого песика?

– Жюли, – говорю.

– Странная кличка для пса.

– Это сука.

– Глядя на ее острые уши, в этом нельзя усомниться.

– Я думал, если хочешь определить пол животного, надо смотреть не на уши.

Я гоню к Мальмезону и незадолго до полуночи останавливаюсь в нескольких сотнях метров от большого поместья.

– Держи мадемуазель на поводке, – говорю Жирному. – Игра становится очень деликатной!

И действительно, едва мы подошли к воротам, как к ним подскакивают два дога. При помощи моей знаменитой отмычки я открываю замок. Игра заключается в том, чтобы втолкнуть в поместье мадемуазель Жюли прежде, чем в нем поднимется тревога. Мамонт, с которым я поделился моим планом действий, шепчет, показывая на двух зверюг: