– Этот визит не был необходим, – протестует он.

– Во всяком случае, он позволил мне обнаружить вот эту фотографию.

Босс рассматривает фотографию девушки с косой. Присутствие Пино рядом с девушкой его смущает.

– Надо объясниться с Пино по поводу этой особы.

– Я это и собираюсь сделать. Вы не могли бы дать коллегам, которые будут вести расследование, инструкцию, чтобы они не проявляли особого рвения?

– Естественно, – ворчит Старик. – Но в какое неприятное положение вы нас поставили, Сан-Антонио! Скажу вам честно, мой дорогой, временами мне кажется, что вы потеряли чувство меры!

– Важны только результаты! – возражаю я.

– Вот я и боюсь, что они будут не очень убедительными!

– Будущее покажет, – замечаю я.

– Только бы побыстрее! – скрипит мой шеф.

– Вы позволите мне удалиться?

– Прошу вас!

Я начинаю движение к двери. В тот момент, когда я шагаю через порог, раздается голос Старика:

– Сан-Антонио!

Оборачиваюсь. Лысый улыбается.

– Ну-ну, мой друг, – говорит начальник Службы, – мы все немного нервничаем. Давайте не будем расставаться на плохой ноте.

Он идет, протягивая свою белую руку для прощального рукопожатия. Мы пожимаем десять раз (по пять каждый) и расстаемся.

Полицейский, охраняющий Пино, спит, как и полагается часовому. Я трясу его за плечо, и он открывает глаза.

– Прохода нет! – бурчит он.

Я предъявляю удостоверение, и он вытягивается по стойке «смирно», что нарушает равновесие стула. Я вхожу в Пинюшеву палату с высоко поднятой головой. Переломанный спит в своем гипсе, по которому я стучу. Пино говорит, что можно войти.

Я отвечаю, что у меня нет ключа, тогда он говорит, что сейчас откроет сам. Наконец он просыпается окончательно и узнает меня.

– Опять ты! – с упреком говорит он.

– Опять я.

– Очень вовремя. Ты можешь почесать меня вокруг пупка? Зуд просто с ума сойти.

– В следующий раз принесу тебе терку для сыра, – обещаю я, – или, если хочешь, паяльную лампу. Она будет даже эффективнее.

Почесав в указанном районе, я показываю ему фото Мисс Косы.

– Ты знаешь эту красотку?

– Разумеется. Она была моей секретаршей, когда я возглавлял частное сыскное агентство. Ее зовут Япакса Данлхавви. Очаровательная девушка. Очень способная, очень честная и, как ты можешь сам убедиться по фото, внешность у нее более чем просто привлекательная.

– Она алабанка?

– Я этого не замечал, – удивляется Пино. – Она говорит по-французски, как мы с тобой.

– Но это не значит, что она не говорит по-алабански. Где живет эта красавица с косой?

– Улица Сен-Мартен, дом сорок четыре.

– Навещу ее завтра утром. Я начинаю понимать, почему те типы хотели тебя убрать.

– Почему? – спрашивает Пинюш.

– Когда ты явился под видом стекольщика, секретарь, у которого, очевидно, хорошая память на лица, вспомнил твою физиономию, а она у тебя, должен согласиться, достаточно неординарна. Он пошел проверить по досье и, поскольку он не идиот, рассудил следующим образом:

«Этот тип, пытающийся нас обмануть, изображен на фотографии с одной нашей соотечественницей, и в довольно раскованной позе. Может быть, он тоже алабанец? Если да, то он понял, что я говорил по телефону. Значит, надо во что бы то ни стало заставить его замолчать».

– Выходит, то, что он говорил, было настолько важно?

– Другого рационального объяснения, дружище, я не вижу. Ладно, досыпай, Пинюш.

– Погоди. Тебе не трудно почесать мне подошвы ног?

– Немного трудновато, – признаюсь я. – У меня нет при себе перчаток.

Я ухожу, оставив Пинюша его зуду.

Вернувшись домой, я иду прямо к холодильнику и выпиваю большой стакан молока, затем поднимаюсь на цыпочках в свою комнату. Кретоновые обои, кровать из хорошо навощенного дерева, старая мебель, до блеска начищенная Фелиси, – мои добрые друзья, успокаивающие мне нервы. Я забираюсь в кровать и задаю храпака с голубыми снами.

Когда я просыпаюсь утром следующего дня, стоит отличная погода. Светит яркое солнце, птицы заливаются, словно собираются поступать в миланскую Ла-Скалу, а небо нежно-голубое и без единого облачка. И вдруг я принимаю героическое решение, которое еще ни разу не принимал: остаться дома.

Да, представьте себе, вашему доблестному Сан-Антонио, запросто раскалывающему челюсти и самые сложные тайны, захотелось остаться дома. После молниеносного начала расследования требуется некоторая пауза. Я говорю себе, что не всегда годится нестись вперед очертя голову; иногда нужно посидеть и проанализировать ситуацию. Фелиси готовит на кухне какао. В воздухе вкусно пахнет поджаренными тостами. Я беру мою старушку за плечи и целую. Она оборачивается, вся светясь, и, заметив, что на мне пижама, шепчет, боясь выразить слишком сильную надежду: