Его губы не церемонились с ней, так же, как его руки и само тело. Он набросился на неё, точно путник, идущий по пустыне несколько дней, изнывающий от жажды и жары, и, наконец-то, увидевший оазис. Поцелуй мужчины, привыкшего быть доминантом. Он завладел её губами разом, нахрапом, вторгся в рот языком. Сминая ее губы, он пробовал их на вкус. Хотя нет, не пробовал. Пробуют осторожно, спрашивая. Здесь вели себя по-хозяйски.

Он прикасался к ней так, словно она дала ему на это все права.

Руки Матвея намертво пригвоздили её к мягкому матрасу, а навалившееся сверху тело не позволяло делать лишних движений. Никаких.

Тело Ионова было тяжелым. Но отчего эта тяжесть была приятной?

Ася растерялась, заметалась и глухо застонала. Ничего не скажешь, хороший способ пробуждения. И губы тоже хороши. Про поцелуй она вообще молчала. Не позволила себе поддаться слабости и ответить на него. Чужая спальня. Чужая кровать. Чужой мужчина.

Замычала в чужие губы, надеясь, что Ионов хоть как-то отреагирует.

Отреагировал. Усилил напор, желая получить доступ к более сокровенным тайнам женского тела.

Как и когда его рука оказалась на груди — непонятно. Но легла властно, собственнически. Чуть ощутимо сжала.

Ася снова замычала и, кое-как высвободив одну руку, уперлась ей в плечо Ионова, желая того скинуть с себя. Ей надо освободиться. Прекратить это безобразие. Потому что Ионов по-прежнему находился между сном и явью. И ей совсем не льстила перспектива узнать, что он целует, возможно, и вовсе не её. А кого-то из прошлого.

Второй рукой она сжала покрывало, и мир снова сместился, без каких-либо усилий с ее стороны…

… комната. Уже знакомая спальня. Плотно задернутые шторы. Застывший в дверях Ионов. На его лице непонимание, страх, затаенная надежда. И взгляд — ищущий, беспокойный. А потом отчаянный крик, рвущийся из груди:

— Нет!!!

Отчаянный рывок вперед.

Вот он врывается в комнату, падает на колени. Его крик переходит в вой. Тихий, надрывный, полный звериной тоски.

Тонкая струйка крови медленно выползает из-за угла кровати. На серой паркетной доске она кажется уродливой, неуместной кляксой. Противоестественной.

Лицо Матвея искажает гримаса горя. Трясущимися руками он тянется к двум телам. Они лежат — одинокие, покинутые — там, у панорамного окна…

— Нет… нет… мать вашу!!

Кровь течет по его рукам. Их кровь. Тех, к кому он хочет приблизиться, сгорбившись и с трудом переставляя колени. Тех, кто был ему дороже всех на свете. Тех, кого он любил сильнее всех. Это кровь тех, кого он называл своей семьей.

Маленькая узкая ручка с тонкими пальчиками. На ней сверху — защищая, оберегая в самый последний роковой момент — женская ладонь с красивым маникюром. И на них — кровь… Капли, соединяющие в леденящую душу полоски.

Губы Матвея задрожали. Глаза прищурились, ресницы затрепетали. Рот исказился.

— Убью!! — крик отчаяния. Самого последнего, за которым только чернота и пустота. За которым приходит осознание, что уже не вернуть — ничего и никого…

…Асю точно током ударило. В самое сердце. Находясь под целующим её мужчиной, она увидела самую страшную трагедию в его жизни. Пришлось действовать кардинально — кое-как ухватив его за короткие волосы на затылке, она дернула его от себя, надеясь болью привести Ионова в чувство.

Тот в ответ зарычал, мотнул головой и оторвался от её губ. Выражение лица невозможно было разобрать — в комнате стоял полумрак, но блеск глаз виднелся отчетливо. И в них светилось недоумение, пришедшее на смену вожделению.

— Какого черта? — глухо бросил Ионов, жадно всматриваясь в лицо девушки.

Та, облегченно вздохнув, прошипела сквозь сжатые губы:

— Вот именно — какого черта, Ионов? Ты чего творишь?

Мужчина мотнул головой, словно прогоняя наваждение.

— Ася?

Как же в тот момент захотелось его ударить. Наотмашь. Чтобы остался красный отпечаток ее ладони на щеке с однодневной щетиной.

А ещё захотелось расплакаться. По-девичьи. Прямо под ним.

— Да, Ася, — зло бросила она, переборов мимолетную слабость. — Она самая. Удивлен?

— Э-э-э-э…

Хороший ответ. Такой содержательный.

— Может, слезешь с меня? Отпустишь? — Ася разозлилась ещё сильнее.

И только видение, в котором он, пораженный горем, сломленный, стоял на коленях рядом с трупами жены и ребенка, не позволили ей опуститься до элементарной грубости.