— Но почему вы так горько плачете? Какое несчастье вас постигло?

— Ужасная, постыдная смерть. И пока я не буду отомщена, моя душа вынуждена скитаться.

— Не знаю, чем могу помочь вам, сударыня. Но если бы вы разрешили мне взглянуть на ваше лицо...

— Это ничего не даст вам, — сказала женщина так печально, что у Николаса замерло сердце.

— Значит, я был прав. Мы не знакомы. Она промолчала, а он не знал, что и думать.

— Откройте ваше лицо, прошу вас Иначе я при всем желании не смогу вам помочь.

Медленно, словно нехотя, женщина опустила руки, и Николас содрогнулся.

Там, где должны быть глаза, нос, губы, — там не было ничего, только гладкая кожа...

— Господи, Николас, что с тобой?

Он дышал так тяжело, будто только что пробежал марафон:

пот блестел на его лице как иней.

Николас увидел над собой озабоченное лицо Жюстины.

— Что случилось?

— Не знаю. Ты кричал во сне.

— Что?

— Не знаю, милый. Что-то неразборчивое, не по-английски. Что-то вроде, — Жюстина наморщила лоб, — “минамара но тат”.

— Мшавари ни тацу?

— Да, это.

— Ты уверена?

— Да, конечно. Ты повторил это несколько раз. А что это значит?

— Ну, буквально это означает “заменять кого-то”.

— Не понимаю.

— В Японии издавна считалось, что можно отдать свою жизнь, чтобы спасти жизнь другого человека. Это может касаться не только человека — например, дерева.

— Что же тебе снилось?

— Не помню точно.

— Николас! — Жюстина в очередной раз удивила его своей проницательностью. — Кто-то отдал за тебя свою жизнь? Я имею в виду — во сне.

Николас посмотрел на Жюстину и коснулся ее щеки; но не ее гладкую кожу он гладил, и не ее голос звучал у него в ушах.

В той комнате благородной смерти, где капельки крови как рубины падали на пол рядом с изысканным кимоно его матери, Итами сказала:

— Мы оба должны уехать, Николас. Здесь ничего больше нас не держит. Мы оба здесь чужие.

— Куда вы поедете? — спросил он глухо.

— В Китай.

Николас перевел взгляд на ее бледное лицо.

— К коммунистам.

Итами слегка покачала головой.

— Нет. Там есть и другие люди — они были задолго до появления коммунистов. Такие, как твой дедушка Со Пэн.

— И вы оставите Сайго? Ее глаза сверкнули.

— Николас, ты никогда не задумывался, почему я родила только одного ребенка? Впрочем, с какой стати тебе было об этом думать. — Губы Итами сложились в леденящую улыбку. — Скажу тебе только, что я сама так решила, хотя Сацугаи этого не знал. Да, я лгала ему. Ты удивлен? — Она немного отклонилась назад, словно колосок под внезапным порывом ветра. — Я не хотела больше таких детей. — Темные глаза Итами превратились в узкие щелки. — Ты меня понимаешь? Думаю, что да. Она бросила взгляд на свой окровавленный катана.

— Ты ненавидишь меня? Я бы этому не удивилась... Но нет. Я вижу, что нет, И это наполняет радостью мое сердце, поверь.

Я люблю тебя, Николас, люблю как собственного сына. Мне кажется, что ты должен знать это в глубине души. — Итами резко дернула головой, точно о чем-то вдруг вспомнила. — Дни утекают у меня между пальцев как песок. Осталось мало времени, а я еще многое должна сделать.

Николас стоял перед ней, бледный и усталый; он чувствовал дрожь, хотя в комнате было тепло.

— Объясните мне, — попросил он, — что в этом благородного?

— Все благородство мира, — печально ответила Итами, — здесь, в этой комнате. Но, боюсь, это не так много. Не так много.

— Вы должны объяснить мне. Должны. — Николас почти кричал, и он был уверен, что разглядел слезы в краешках ее глаз.

— Ах, Николас. Это не так просто объяснить. Ты просишь меня раскрыть перед тобой душу Японии. Но мне проще вспороть мой собственный живот. — Глаза Итами плотно сомкнулись, словно она пыталась отогнать какое-то видение. — Спроси меня о чем-нибудь другом, — прошептала она.

— Что с вами станет, тетя? Итами открыла глаза и улыбнулась.

— В Китае я буду искать то место, которое указала мне Цзон. Я там долго не задержусь.

Ее пальцы сжались на рукояти катана, еще одна капля крови скатилась по стальному лезвию на голый деревянный пол.

“Я должен встретиться с Фукасиги, — подумал Николас, глядя в полумраке на Жюстину, — пора вспомнить старые клятвы. А она должна уехать отсюда, подальше от опасности — теперь, когда давние непримиримые враги снова выходят на поле боя”.