Дирфорт начал поворачиваться, но в ту же минуту услышал зловещее жужжание и машинально прикрыл лицо руками. Что-то обвилось вокруг его лодыжек и потянуло его к земле. Металл больно впивался в тело; Дирфорт задыхался и извивался, чувствуя себя как рыба на крючке.

Он посмотрел на свои ноги: туго натянутая цепь тащила его в густую тополиную рощицу, за которой открывалось кукурузное поле. Он отчаянно перекатывался по земле, пытаясь сесть, как вдруг увидел у самого горла лезвие. Док Дирфорт поднял глаза: на фоне ярко-синего неба над ним нависало лицо, при виде которого он содрогнулся.

Дирфорт смотрел в эти мертвые глаза, глаза сумасшедшего. Много лет назад он видел такие глаза. “Ниндзя”, — подумал Док Дирфорт. Его сердце похолодело при этой мысли, и весь остальной мир перестал для него существовать.

Звенели цикады, жужжали мухи. Он снова был на Филиппинах, с палатке, привязанный к топчану. И мягкий, сочувственный голос произнес:

— Почему ты преследовал меня?

— Почему вы преследовали эту девушку?

В черных глазах ничего не отразилось. Ниндзя резко дернул цепь, и металлические зубья впились в кожу, разрывая мягкие ткани.

Голова Дока Дирфорта откинулась назад, и из его полуоткрытого рта вырвался вздох. Кровь отхлынула от его лица.

— Почему ты преследовал меня?

Эти слова доносились до него снова и снова, как вечерняя молитва.

— Почему ты преследовал меня?

Боль нарастала и спадала, как прилив и отлив, и времени больше не существовало. В какое-то мгновение Док Дирфорт вдруг понял, что этот ниндзя другой. Более жестокий, и, в то же время, менее отчужденный. В нем была какая-то стихийная сила — словно сам дьявол явился за душой Дирфорта.

Дирфорт не сомневался, что его смерть близка. Теперь уже неоткуда ждать спасения, да и сам он был слишком стар и слаб. Но у любого человека до самой последней минуты остаются силы, над которыми не властны ни время, ни страх.

Ниндзя надавил коленом на грудь Дока Дирфорта. Медленно, почти нежно он взял его правую руку и выломал большой палец. Он выждал ровно столько, сколько нужно для того, чтобы прошел шок и началась нестерпимая боль. После этого ниндзя принялся за указательный палец, потом — средний, медленно и неумолимо.

Док Дирфорт дрожал и судорожно дышал. Он бормотал имена своих дочерей и покойной жены. Он уже ничего не видел, но чувствовал, как ниндзя наклоняется ближе, чтобы разобрать его слова. Бешеное ругательство, и снова нестерпимая боль: сломано запястье.

“Кому-то, — подумал он отрешенно, — придется позвонить детям”.

Наконец, боль полностью овладела Дирфортом, и он потерял сознание.

Где-то неподалеку послышался детский крик, и это решило его судьбу. Сайго понял, что продолжать эту игру бессмысленно. Он взял второй конец цепи и острым лезвием перерезал Доку Дирфорту горло.

“С самого начала, — читал Николас, — твой отец подозревал Сацугаи. С их первой встречи полковник понял, что за спиной этого человека стоит мощная тайная организация. Он догадывался — вполне обоснованно, как показало дальнейшее расследование, — что Сацугаи тесно связан с Гэньёся. Эти люди посеяли семена, которые в конечном счете проросли в роковое решение напасть на Пирл-Харбор.

Твой отец хотел сокрушить Гэньёся, и именно с этой целью он вмешался и спас Сацугаи от военного трибунала. Он думал, что если Сацугаи останется на свободе, то рано или поздно удастся выйти на главных руководителей Гэньёся.

План был сам по себе хорош, если бы только Сацугаи не раскрыл его. Он оказался в вечном долгу перед полковником — врагом, который поставил целью уничтожить дело всей его жизни. Это было невыносимо для Сацугаи, человека старой закалки, с прочными понятиями о чести. Он знал, что сам и пальцем не сможет тронуть полковника.

И тогда Сацугаи сделал посланником смерти своего сына, Сайго, и отправил его в Кумамото, в самую страшнуюрюиз всех школ ниндзюцу, Кудзи-кири.

Через много лет полковник стад понимать, как жестоко он просчитался. Он поставил на карту все и проиграл. Теперь Сацугаи был неуязвим с точки зрения закона — благодаря самому полковнику.

Твой отец родился в Англии, но он был японцем по духу и принял решение, которое мог принять только японец. Он собственноручно убил Сацугаи”.

Пораженный Николас поднял глаза. Значит, Цзон совершила сеппуку, чтобы смыть этот семейный позор. — Читай дальше, — мягко сказал Фукасиги. “Твой отец был прекрасным воином, и никто не заподозрил его в убийстве — до тех пор, пока не вернулся Сайго. С помощью основ ниндзюцу, которыми он тогда уже владел, ему было нетрудно добраться до истины. Он никому об этом не сказал и вел себя на людях как убитый горем сын, смирившийся с ударом судьбы. Но в тайных глубинах его души разгоралось пламя ненависти и созревал план мщения.