Кто-то многозначительно подмигнул Орехову, дескать, не теряйся! Они медленно проковыляли по кругу и, хотя лицо у Орехова краснело от непривычного усилия ходьбы с костылем, упорно прогуляли все положенное время, пока не вышла на террасу прямая и неумолимая, как часовая стрелка, старшая сестра и Прокоша не начал убирать свой баян в футляр.

Они с Ореховым, конечно, и слова друг другу отдельно не сказали за время этого почти ритуального прохаживания, вроде как по фойе театра в антракте, но обоим казалось, что ходить вот так, да еще под руку, когда она его поддерживает, - это так много, что ничего больше им и не нужно было.

Уже спустя долгое время, когда Орехов стал передвигаться, опираясь на палку, прихрамывая, и они начали ходить "до могилки" и до ворот парка, они тоже никогда не оставались одни, всегда подбивались спутники, которые твердо решили использовать свое право на два часа воскресной прогулки и общего разговора в компании с приятной девушкой, а не с надоевшими соседями по койке.

Лето в этом году как будто не хотело кончаться, листья опали с деревьев и кустов, но небо оставалось ясным и голубым, по утрам солнце светило, и только с каждой неделей холодало по ночам.

Валя только что вернулась с работы, едва успела снять пальто, согреть и подать отцу мисочку супу, услышать, как он, в сладостном предвкушении бормоча: "Ах вот оно что!.. Овсяночка? Это хорошо!" - с ложкой в одной руке и кусочком хлеба в другой готовится приступить к еде с тем праздничным оживлением, с каким когда-то, потирая руки, посмеиваясь, готовился разрезать для гостей индейку, как в дверь постучали. Если бы Валя могла удивиться чуду, она удивилась бы, конечно, увидев за дверью Орехова.

Валя что-то кое-как объяснила отцу, он почти не слушал, жмурился и прихлебывал, смакуя, овсянку, вышла к Орехову, и они пошли по улице вместе. Он торопливо объяснял, что как раз шла машина в город за продуктами!.. А в госпитале его никто не хватится, там показывают кино!

Они в первый раз в жизни оказались вдвоем. Миновали последние дома города и пошли по обочине пустынного шоссе. Кругом было безлюдно, солнце уже скрывалось, но сумерки еще не начинались, и все было видно отчетливо. Придорожные канавы, поляны и сама дорога были засыпаны слоем дубовых листьев - еще сухих и чистых, и воздух напоен бодрой осенней свежестью.

Где-то далеко за лесистыми холмами еще горела нежно-оранжевыми полосами вечерняя заря, а у их подножия, по опушке стлался, убегая, белый дымок невидимого поезда. Городок остался далеко позади, осталось позади заросшее травами деревянное, бедное кладбище. Понемногу начало незаметно темнеть, но ясное небо так и уходило в темноту безоблачно чистым.

Они шли рядом по мягкой обочине, изредка налетал легкий ветерок, и тогда Валя видела, как листья, точно навсегда спокойно улегшиеся на зиму, вдруг оживали и с шуршащим тонким звоном бросались бежать, кувыркаясь, или, встав на ребро, катились, как неровные волнистые колесики, делали всей толпой длинную пробежку и вдруг разом замирали, припав к земле.

Орехов, вдруг решившись, взял ее за руку и бережно перетрогал и погладил один за другим все пальцы, точно знакомился с каждым в отдельности и ни одного не хотел обидеть.

Дальше они шли уже держась за руки, и немного погодя Валя тихо сказала:

– Это правда?

– Да, все правда...
– быстро ответил Орехов и с недоумением добавил: Не знаю даже, как это получилось?

Все, что они говорили, только очень приблизительно выражало их мысли, но понимали они в эту минуту не то, что говорили, а то, что думали. Ничто не мешало им, ничто между ними не стояло, не было ни прошлого, ни будущего, и шли они не из города и не в госпиталь, все это потеряло сейчас значение. Они шли рядом и почему-то знали, что ничего их сейчас не разделяет, они теперь вместе.

– Чудо какое-то, - сказал Орехов, приподнимая и рассматривая ее горячую руку с длинными пальцами.

– А как ваше имя?
– спросила Валя.
– Я ведь не знаю.

– Иван.

– Странно!.. Но все равно я к нему привыкну и полюблю его. А как меня зовут, вы тоже не знаете. Валя?.. Нет...
– Она смешливо улыбнулась. Настоящее мое имя знаете какое? Виола... Ви-ола, ни больше ни меньше. Меня так раньше и звали, а теперь... Это смешно: Валька и Валька. Да?

– Нет, почему. Виола. Это хорошо... Так правда?
– сам себя оборвав на полуслове, быстро проговорил он, я они остановились. Спокойно лежавшие листья, вдруг оживленно зашуршав, опять кинулись бежать, точно их кто позвал.

– Правда, - сказала она, глядя ему близко и прямо в лицо.

Он, чуть бледнея и закрыв глаза, свободной от палки рукой потянулся к ее плечу. Они несколько минут, целуясь холодными губами, простояли на обочине, пока не услышали шум грузовика. Не отпуская рук, они обернулись, улыбаясь, и подождали, пока он проедет. Посмотрели ему вслед и, потихоньку поцеловавшись еще раз, пошли дальше по дороге к госпиталю.

Они уже входили в каменные, обрушенные ворота парка, когда она спросила: