– Почему это ты меня стала на "вы" называть?

– Я не знаю, - медленно, раздумывая, сказала Валя.
– Я думаю, вам так приятнее.

– Да что там, ладно...
– грубо сказал Орехов и, стараясь не терять этого найденного тона грубости, по привычке это у него хорошо получалось, даже деловито побарабанил пальцами по раме окна.
– Что темнить дело-то! Если развод, так ты так и говори прямо, что тебе нужен, а не то что...

Она устало помолчала и равнодушно проговорила:

– Мне все равно. Мне ничего не нужно.

– Я давно понял. Давно. Кроме алиментов, ничего не нужно. Это дело самое житейское. Совсем обыкновенное дело!
– Он говорил, не отрывая глаз от темного стекла, но которому порывистыми зигзагами стекали непрерывно дождевые капли, и сознавал, что вот именно так и должен говорить человек с такой потрепанной и угрюмой, одутловатой рожей, так вот ему и надо говорить, все совершенно правильно.

Она обернулась и медленно подняла глаза, точно желая убедиться, он ли это действительно сказал, и опять отвернулась к окошку.

– Да, да... Вы имеете право так думать, - и странно спокойно добавила: - Я отвратительно, ужасно виновата с этими алиментами.

– Да я разве об этом? У нас насчет развода разговор, ты начала. Так уж давай. Кончай. Что это значит: все равно? Это не ответ!..

Она, полуприкрыв глаза, молча ждала, когда он кончит говорить, и просто все пропустила мимо себя, даже не оглянулась на его слова.

– А я об этом. Оправдания тут нет, и вы можете говорить мне и думать, как хотите... Сперва я даже не знала, что с вас потребовали алименты. Это Родионов, бывший военком, пришел к отцу, а может быть, отец к нему ходил, не знаю... увидел девочку и что у нас... холодно... написал от себя письмо, я не знаю какое.

– Да ладно, - прервал Орехов.
– Я знаю, что Родионов...

Но она продолжала торопливо и как будто рассеянно говорить:

– Мне это в голову даже не приходило, и когда в первый раз пришли по почте деньги, я хотела тут же бежать и все отослать обратно, потому что это было нечестно... До того бессовестно, что у меня все переворачивалось внутри от стыда. Но я не послала обратно, трудно уж очень жилось нам тогда, всего так не хватало, девочка была совсем крошка и слабая, и соседки все вздыхали, на нее глядя, и... ужасные вещи говорили. И я отлично понимала, что это подло, стыдилась, мучилась и месяц за месяцем все-таки брала ваши деньги, и не только брала, я ждала, жадно ждала дня, когда они придут, и радовалась, получая. А в плохую минуту еще написала, попросила денег, я так и думала, что вы теперь совсем обидитесь на меня.

Она вдруг подняла голову, чутко обернулась, вся насторожившись: девочка пробормотала что-то, постанывая во сне. Валя слушала с полуоткрытым ртом, - так, наверное, вслушивается, замерев, расшифровывая звук, какой-нибудь звереныш, чья жизнь зависит от правильной разгадки причины звука.

Кажется, она не разгадала до конца: неслышными шагами подошла, подбежала к кровати, мягко присела на край, округлым легким движением приподняла полог, гибко, легко изогнувшись, нырнула под него и исчезла, точно ушла, и Орехов остался один, чувствуя себя ненужным и лишним в комнате.

Он подождал немного и, подобрав со стула пальто, стал натягивать его в рукава. Пускай думает, что хочет, все лучше, чем объяснять. Денег у него в кармане было так мало, что давать просто стыдно, а вспоминать, куда они девались, - еще стыднее.

– Я пошел, - сказал он, - дождь вроде поменьше.

Валя тихо высвободилась из-под полога и встала.

– У вас гостиница?
– спросила она, не удерживая.

– У меня?
– он даже усмехнулся.
– А как бы ты думала?.. Ну, я пошел, ему нужно было поскорей уходить.

– Хорошо, - сказала она, тревожно глядя.
– Я все-таки не совсем поняла... Вы, значит, проездом?

– Да, да, конечно, - он спешил отговориться и уйти.
– Это, ясное дело, зависит от разных обстоятельств... Трудно сейчас сказать. Ну, до свиданья.

– До свиданья, - неуверенно, но послушно повторила она в раздумье и долго стояла, глядя на закрывшуюся за ним дверь.

Он вышел под дождь, странно чувствуя себя: точно оглох. Все эти годы воспоминание о Вале для него было полузабытой обидой, сознанием своей правоты и превосходства, слегка брезгливой жалостью свысока. Все, связанное с Валей, твердо было поставлено в разряд личных, неважных, второстепенных вопросов, запутанных и неразрешимых вопросов, которым не было места в его главной, важной и серьезной деловой жизни. Всему связанному с Валей давно не было места в его доме. Где-то в глубоком подполье было отведено этому место, но в этом подполье оно все-таки жило, не умерло, он это знал, точно слышались оттуда снизу иногда какой-то робкий шорох, восклицания, смешок, полузабытые слова, тотчас, к счастью, заглушаемые уверенным, бойким шумом наверху...

И вот теперь, когда он медленно шагал под дождем обратно к вокзалу, чтобы там переночевать, сидя на деревянном диване, он чувствовал себя оглохшим, как будто целыми днями, долгие годы у него над ухом непрерывно гудел, покрывая все звуки, протяжный, бесконечный гудок и сейчас этот тягучий звук вдруг оборвался, и наступила такая оглушающая тишина, в которой слышно, как падают капли и листья шевелятся и шуршат...

На вокзале он сел в угол, подняв воротник мокрого пальто, и закрыл глаза, минутами задремывая и просыпаясь от шума вокзальной суеты при приходе поезда. Все оказалось намного хуже, чем он мог бы сам себе назло придумать. Никакого выхода он уже не видел, сидя на вокзале в ожидании утра, даже по черному ходу с помощью того одноглазого, лежавшего сейчас на дне чемодана в камере хранения. Одно тупое отчаяние разрасталось так, что было похоже, будто из вокзального зала все время выкачивали воздух, его оставалось все меньше, и вот уже скоро ему нечем станет дышать.