Другой, которого она не перестанет любить, - это тот, что отделился от него и остался с ней. Это что-то, что стало как бы ею самой, ее памятью, неприкасаемой частью ее жизни, то, чего никто не может ни осмеять, ни испортить, ни отнять...

Отец становился все более жалким, все большей тяжестью повисал у нее на руках. Однажды, поздно вернувшись с работы, стряхнув со своего легкого пальтишка снег, она подошла, оттирая озябшие руки, к столу и увидела на четвертушке бумаги рядом с исчерченными черновиками начисто переписанный отцом стишок:

Хныкал, крякал и гудел,

Всем на свете надоел.

До того, что в том числе

Даже самому себе!

– Это еще что такое?
– холодно спросила Валя, брезгливо откладывая бумажку в сторону.
– Почему еще "гудел"?

– Это я так сочинил, - неуверенно усмехаясь, сказал отец.
– Ну гудел! Бу-у... бу... бу... Это вроде эпиграммы. На меня самого. Не нравится?

– Не нравится. Совсем не нравится... Садись чай пить.

Отец очень обиделся, он весь день сочинял свою эпиграмму, и, по его убеждению, она ему удалась.

– Мне не надо чаю... Мне ничего не надо... Пойми, что я просто устал. Я устал бесконечно... Я...
– Он уставился на маленький пакетик, завернутый в листок копии какого-то канцелярского произведения. Теперь Валя его разворачивала.
– Что это? Откуда вдруг?.. Коврижка?

– Давали в перерыв, девочки мне достали.

– Девочки?.. Славные девочки. Это даже трогательно... Какие-то девочки о тебе заботятся.

Эту серую коврижку с тонкой прослойкой кисловатого повидла действительно выдавали в буфете, но не всем, а по талончикам, и Вале талончика вовсе не полагалось, но уже не в первый раз у нее за спиной в то время, как она стучала на машинке, появился Валуев, грубовато, но в общем безобидно постукав толстым пальцем ей по плечу у шеи, сунул талончик и таинственно сказал:

– Ну-ка!.. Желаешь?

– А без рук?
– машинально смахивая палец, сказала Валя и взяла талончик.

– Ах-ах-ах!..
– сипло промямлил Валуев тоном жеманной девицы и ушел к себе в кабинет.

И вот теперь она снисходительно наблюдала за тем, как отец, еле превозмогая недавно появившуюся у него детскую неудержимую жадность к сладкому, отламывает, с наслаждением перекатывает во рту и громко глотает сладковатую массу, все позабыв на минуту, с тревогой глядя на свою быстро уменьшающуюся порцию.

Валя зевнула и небрежно подвинула ему и свою половинку:

– Не выношу я этих коврижек, да и девочки меня там угощали!

В комнате вечно было холодно, и они старались залезть под одеяла как можно раньше, только коптилку еще некоторое время не гасили - уж очень тоскливо становилось в темноте под завывание ветра в трубе чуть теплой, остывающей печки, в тишине пригородной обезлюдевшей улицы.

Под одеялом тоже долго не удавалось согреться. Легкая вьюжка пригоршнями швыряла снежную крупу, как мелкие зернышки, в оконные стекла их комнаты-лавчонки, а огонек коптилки испуганно вздрагивал и гнулся от сквозняка, качая беспокойные тени по стенам.

– Да... Между прочим!.. Этого... Как его?.. Ну, ты знаешь, про кого я говорю. Ты его больше не видишь?
– Отец выговорил это с натужной непринужденностью давным-давно задуманного вопроса.

– Почему я должна знать, про кого ты говоришь!.. Нет, я его не вижу. Зачем мне его видеть?

– Да, да, конечно, зачем... Как это зачем? Ну, все-таки еще есть на свете какая-то благодарность... признательность, наконец! Или это вышло из моды?

– Ты что-то путаешь, папа. Кто кому должен быть благодарен и за что?

– Ах, пожалуйста, не притворяйся, что не понимаешь! Ты столько книжек туда таскала и читала им без конца! Я понимаю, другие - они уезжали! Или возвращались на фронт! Но этот Орехов, оказывается, остался работать тут поблизости, он разъезжает! Он какой-то крупный уполномоченный!.. Говорят, что он очень энергичный и его даже боятся, когда приезжает что-то там проверять! Словом, фигура!.. И мне кажется, что он мог бы... ну как-то элементарно...

– Ну что, например? Взять в каком-нибудь колхозе индюка и преподнести мне вместо букета из чувства душевной признательности? Так, что ли?

– Почему индюка?
– Отец возмущенно приподнялся на постели и быстро спрятался обратно под одеяло от холода.
– Кто тут говорил про индюков?

– Ну, гуся. Все равно, он не из тех, кто пользуется подведомственными гусями.

Отец вдруг притих и грустно сказал:

– Виола, детка, ты очень огрубела за последнее время. Это ужасно... Я знаю, это напускное, но...

– Напрасно ты так думаешь. Какая польза притворяться, что у тебя толстая шкура, когда она чувствует каждую песчинку? Но знаешь, когда человек долго притворяется заикой, он начинает на самом деле заикаться!