– Конечно... так я себе все и представлял.

– Не знаю, как вы себе представляете, только подумайте, если вы действительно любили своего брата... Ну, не так, как я, всем сердцем, мою Лелю-маму, а хоть краешком сердца. Нет, другой человек всего представить не может: ведь все эти месяцы они жили на самом краю гибели, работали, иногда голодали, и она, моя Леля Гедда, была почти парализована - кроме рук, совсем беспомощна, а он ее поворачивал, бинтовал, кормил, обмывал, как сиделка, нянька, свой последний платок, свою рубаху отдал и сам стирал ей... укладывал спать и под руку клал ей гранату, чтоб, если понадобится, сразу нашла в темноте... Вы понимаете, что после такого она помнила его всю жизнь, даже когда сказали, что он погиб...

Она замолчала, борясь со слезами, и Старик невнятно, успокаивая, пробормотал:

– Я понимаю... как же... Такая память в любом человеке сохраняется...

– Не понимаете!
– с какой-то горькой досадой проговорила женщина устало.
– Вы думаете, благодарность или что-то в этом роде? Ничего не поняли, я ничего не сумела... Да вам очень ли нужно, что я рассказываю? Это мне один раз в жизни хотелось все рассказать не совсем чужому для нее человеку, вы все-таки...
– ее голос потеплел, - Ду-ха-нип. Это заветное слово было у нас.

Женщина вдруг радостно, с проснувшейся милой веселостью сказала совсем другим голосом:

– Я вижу, как вы стараетесь показать, что не волнуетесь, а на самом деле волнуетесь - вот я вам и верю, что вы хотите все знать... А что еще?.. Леля Гедда была пианистка. До того, как стала радисткой... Этого вы не знали? Знаете, те месяцы их в землянке, когда оттаивало подмерзшее болото, - в землянке, куда он ее отнес после того, как она расшиблась о деревья, да вы знаете, но я не об этом... Она совсем не могла спать по ночам от боли, долгими темными ночами, и он не спал ради нее тоже, он ведь ничего не мог сделать, только крепко держал ее за руку, чтоб чувствовала, что она не одна на свете в темноте, со своей болью... Нет, он пробовал ее утешить, и так неумело, от жалости к ней такие вещи говорил нелепые, что она иногда среди боли начинала смеяться над ним, и он тогда радовался. Лучше его человека на свете не видела - это она мне говорила, ведь мы с ней были как сестры... А потом, когда уже немножко поправилась... она стала... Вы представьте: кругом болото, которое одно их и спасает, а дальше гудит громадный черный лес в темноте, а Леля лежит и своим чистым, тоненьким голоском тихонько тянет, поет ему все песни, какие вспомнит, а потом просто фортепианные концерты, сопаты... какой-нибудь "Карнавал" Шумана, "Шахразаду", "Песню без слов"... поглаживает гранату ладошкой и поет, отдохнет и опять... и каждая ночь для них может быть последней... Вы что?

Старик не отвечал минуту, потом с натугой выдавил:

– Трудно слушать... когда хорошее...

– А мне все легче на сердце становится, я все в себе держала, после того как ее не стало. Мне нужен был кто-то "оттуда", кто что-то знает... И вот вас расстроила.

– Это все истинная правда, что вы говорите. Нет, что вы? Разве я все это знал? Я многого, многого не знал. Вы мне открыли... Я не расстроен, а это я так...

– Да, вот еще, знаете что? Когда из деревни прибежали мальчишки с криком и воплями, она легла грудью на рацию, прижав гранату к груди, чтобы взорваться вместе, вцепилась в предохранитель, а он стоял в дверях, для автомата у него была приспособлена такая рогуля, чтоб он мог одной рукой стрелять. Что вы? Забыли, у него пальцев-то на руке не было?..

– Нет, не удивляюсь нисколько, а такие подробности... вот рогуля...

– ...И оказалось, что наши уже взяли город, и можно выходить... и он нес ее на руках, а мальчишки тащили за ними рацию до деревни... Ну, в город их уж отвезли, - это вы, наверное, тоже знаете? Да, ее взяли в полевой госпиталь, она уже поправлялась, могла сидеть. К ней тепло отнеслись... А Духанина куда-то дальше отправили, и все. Вот и все, как в жизни бывает, без красивого эпилога. И он где-то погиб, такие были сведения. Это вы все знаете?

– Все правильно... Обыкновенная история. Все...

– И не все! Вот в том-то и дело, что не все, а вы и не знаете!

– Что же могло быть еще?
– Недоверчивый и печальный голос Старика был совсем слабо слышен.

– Чем дальше ее жизнь длилась, тем чаще она стала думать. Ей много приходилось лежать, она думала, неотступно думала, и вдруг перестала верить. Она стала писать, наводить справки... последние недели перед концом она только об одном этом и думала, и, знаете, она радостно вспоминала, только со мной, мы же точно сестры были с ней, она как сумасшедшая думала, думала об одном этом... Я вхожу утром к ней в комнату, а она по ночам уже почти не спала, как тогда... как там, и она мне говорит: "Нет, он жив!.. Когда ты освободишься, ты поищи его и, если найдешь, фотографию ему отдай, вот и все, больше ничего не надо, он все поймет..." У меня теперь как камень свалился, я нашла, хоть родного его брата, все узнала, рассказала вам...

– Спасибо, - бесцветным голосом сказал Старик.
– Вы все выполнили, спасибо, я ведь понимаю.

– И еще, знаете, - этого уж никто не может знать... Там, в городе, все в развалинах, а кино почти уцелело, и вот пустили картину, и Духанин выпросил, вымолил, а скорее всего, прямо украл на два часа ее из палаты и на руках отнес в это кино. Ее все любили, и кое-кто, наверное, знал: радистка какая-то, Леля Гедда, - потеснились, очистили место в первом ряду, чтоб ей прилечь боком, совсем прямо она еще не могла сидеть.

Они так устроились и смотрели вместе картину, и вот, когда она увидела, как там кружатся девушки в длинных платьях, легко, безмятежно улыбаясь, откидываясь назад, а музыка играет вальс, и какие-то цветы, и все такое, понимаете, после черного болота и грязного ватника, болезни, землянки и гранаты на взводе, - тут, понимаете, она первый и единственный раз расплакалась у него на плече... А после ему сказала: "А ведь ты меня ни разу в человеческом облике, женском, не видел, уж на меня в таком виде насмотрелся - наверное, я тебе опротивела". Что с вами?..