Людмила на него шипела и шикала, чтоб не позорился, дачникам все слышно, но ничего не помогало.

Старик Егору сначала очень не поправился. Он был некрасивый. Часто небритый, с седой щетиной. Вещи на нем, видно, тоже состарились. Все одни и те же широкие, мешковатые коричневые брюки и пиджак. И глупые остроносые туфли - желтые, добела стершиеся на носах и задниках. Вставая со своей койки, он влезал в них не расшнуровывая, они ему были здорово велики. И еще грубое какое-то полувоенного образца плащ-пальто, которое он надевал внакидку в прохладные, дождливые дни, к которому вовсе не подходили ни остроносые туфли, ни коричневый костюм в пузырях и морщинах, с широкими полосами, которые кое-где очень ясно проступали, а в других местах совсем исчезали.

"Зачем ему эти полоски?
– первое время рассуждал, разглядывая Старика, Егор.
– Получаются какие-то полуполосатые штаны. Лучше носил бы самые простые черные!"

Потом он пригляделся и совсем перестал замечать штаны, полоски и даже привык к Старику.

Старик никогда не произносил тех глупостей, которые так любят при детях говорить взрослые. Вроде Людмилы... Она часто, чтобы польстить маме, шутя, фальшивым голосом квохтала: "Ох, отдали бы вы нам Егорушку! Продайте! Нам такого мальчика очень нужно!.." Мама натянуто, равнодушно улыбалась, а Егор сдержанно молчал, складывая и стискивая в обоих карманах по кукишу в сторону Людмилы.

Теперь, как всегда в хорошую погоду, Старик сидел на лавочке у открытой двери своей баньки - там у него вечно было сыровато, и он все надеялся ее проветрить.

Егор подобрал стрелу, подошел и сел на траву против скамейки, а потом прилег, подперев голову рукой, и они стали обсуждать план, как бы насмерть перепугать кота, чтоб отбить его от подлой привычки подбираться и сидеть под кустом с кормушками для скворцов, синичек и дятлов.

– Прилетал сегодня опять. Рано, - сообщил Старик.

– Дятел? Который? Тот, с шапочкой? Большой?

– Да большой-то, когда хочет, вон он, слышишь, стучит? Нет, меньшой. Дурачок!.. Два раза подскочит, ткнет носом в кормушку: "Пип, пип!" - и отлетит. Привыкает уже.

Это было им обоим интересно, потому что новый, маленький дятел был боязливый, прилетал только поутру, когда кругом тихо. Не то что большой!

Вообще со Стариком разговаривать было легко и интересно.

Взрослые, как известно, разговаривают с детьми особенным образом, а именно так, как следует, по их соображениям, говорить взрослому с ребенком, не замечая, что и дети тогда с ними разговаривают тоже особенным образом, приноравливаясь к тому, как, по их соображениям, надо детям говорить со взрослыми.

Старик - другое дело. Например, он ни разу не спросил, не получал ли Егор двоек, ни разу не задал этого бестактного вопроса, с которого взрослые обожают начинать знакомство, как будто им есть дело до того, как учится мальчик, которого они первый раз в жизни видят. Ведь не каждому человеку приятно на этот вопрос отвечать! Можно подумать, что все они, взрослые, сами-то всю жизнь были круглыми пятерочниками!..

Со Стариком же у них разговор был такой, как будто двое стариков беседуют. Или, может быть, два мальчика. Нормально разговаривают два человека...

Как только исчерпал себя обмен мнениями о том, как бы насмерть перепугать кота, о том, как любят скворцы купаться, а синички непринужденно себя чувствуют, уцепившись за веточку вверх ногами, - Егор вспомнил один разговор, о котором не следовало рассказывать Старику. Он стал следить за собой, чтоб не проговориться, и Старик это, конечно, сейчас же заметил.

Просто несчастье какое-то: чем больше стараешься о чем-нибудь не думать, тем больше думаешь и обязательно проговоришься. Не зря мама говорила, что Егору лучше не пробовать скрывать какой-нибудь секрет, все равно все насквозь просвечивает, как стеклышко в аквариуме, и видно, что там рыбка хвостиком шевелит и глазки на тебя таращит, и круглый ротик у нее сам раскрывается.

Так оно и на этот раз получилось, он сам первый спросил:

– Ну что ж, вы им все-таки подписали?

– Да я давно уже подписал. Теперь только заново освежили, как-то половчее там составлено.

– А вы хоть прочитали, что они вам подсовывали?

– Пускай как им лучше, а мне-то что?..
– Старик со скукой отмахнулся слабым движением руки - точно от того, на что и глядеть-то тошно было. Строчки я смотрел, это по закону так полагается. А вчитываться... Это мне зачем?..

– Значит, теперь дом и все теперь ихнее?

– И так давно ихнее.

– Кулаки!
– с презрением повторил чьи-то слова Егор.

– Откуда же кулаки? Анатолий - бульдозерист, даже отличный, а Людмила и на птицеферме и в самодеятельности отличается, поет и пляшет с сестрами своими. Люди как люди...

Стремительно подлетел большой дятел в красной шапочке, прицепился к ветке с кормушкой и, сунув нос в консервную баночку, громко забарабанил по жестяному дну. Отрывисто гикнул своим коротким кличем и, недовольный, умчался низко над землей.