– Пускай не кулаки... Сам-то он даже ничего, только тряпка... А все равно противно.

– Что это ты так.

– Ее слушать противно.

– А ты не слушай. У вас помещение отдельное.

– Не слушай!.. А стенка какая тонкая? Мне все слышно, противно... Рассуждает, как она шифон-эр поставит, как сестру Лизку к себе поселит в пристройку, а Тоньку... тоже, как все устроит после.

– Это, значит, когда я умру, - без интереса, даже без вопроса сказал Старик.

"Ясно, просвечиваю насквозь, вон она и рыбка - вся на виду. И кто меня за язык тянул?.." - со слабым раскаянием подумал Егор. И вздохнул. Но пятиться было поздно.

– Да разве это правда, что вы скоро умрете... или скончаетесь?

– Что-нибудь из двух, - дружелюбно, хотя и слабо усмехнулся Старик. Еще вот не выбрал.

Егор повалился на спину в траву и стал, глядя на облака, представлять себе, как это бывает, когда умирают. Быстро зажмурился, замер, сказал себе "я умер", но ничего не вышло. Ему хотелось как-нибудь загладить разговор.

– Знаете что?
– Егор снова сел по-турецки.
– Если тогда мы еще не уедем с дачи... Можно, я вам на грудь надену и прицеплю ваши медали? Можно?

– Что ж, хорошо...
– подумав, согласился Старик.
– Пожалуйста... Спасибо. Договорились.

– Договорились. А то они все такие...
– Егор брезгливо сморщил нос. Невнимательные!

Старик задумался или устал. Уперся, сгорбясь, в края лавочки, сощурился, рассеянно, чуть заметно улыбаясь - не тому, что было у него перед глазами: Егору, сидящему по-турецки, траве в пятнах солнца и тени, птицам, которые перепархивали и суетились в густой листве отцветшей сирени, - а самому себе, наверное, своим мыслям.

Егор встал и поплелся к дому. На полдороге оглянулся. Не то что Старика, а даже крыши баньки, приткнувшейся на задах участка, не было видно... Становилось скучновато.

За лицевым штакетным заборчиком немощеная улица спускалась под уклон к речке.

Промчался мотороллер, и следом за ним повис и долго стоял, медленно редея, прозрачный занавес белой пыли. Хмурая собака озабоченно пробежала, видно куда-то опаздывая. Две бабы с кошелками, непрерывно переговариваясь, прошли, поднимаясь на пригорок, - наверное, со станции, поезд пришел.

– Это дом Духанина?

Девочка стояла на улице у штакетного забора и читала фамилию над почтовым ящиком у калитки.

– Духанина, - сказал Егор, подходя поближе.

– Мама!.. Это тут!
– окликнула девочка молодую женщину в клетчатой рубашке, клетчатой короткой курточке и короткой юбке, та шла по другой стороне, оглядывая дома и читая фамилии владельцев.

Она сейчас же подошла, поздоровалась с Егором.

– Духанин? А ты его сынок или внучек?

– Мы дачники.

– А-а... А его самого можно видеть?

– Его нет дома, он на работу ушел.

– Так я и думала, - сказала женщина.
– Можно, мы тут его подождем?.. Он где работает?

– Где попало, в разных местах. Вы его не найдете, он же на бульдозере.

Егор открыл калитку, впустил их и запер опять на щеколду.

– А дома больше никого нет?..
– Она, конечно, хотела сказать "взрослых", но не сказала.

Егор это отметил и сказал:

– Я тут один в доме. Вы можете на террасе подождать.

Девочка сказала:

– Нет, лучше уж на воздухе, в тени посидим.

– Конечно, лучше. Там духотища, когда солнце.

Женщина сняла сумку, которая висела у нее на одном плече, села в тени дома на траву и одернула коротенькую юбку на коленях.

– Будем дышать воздухом, - сказала она, со вздохом откидываясь назад, и оперлась затылком о водосточную трубу.

Девочка стала прохаживаться взад-вперед по дорожке. Теперь Егор ее разглядел, и она ему понравилась. Поэтому он отвернулся и стал не обращать на нее внимания. Она тоже не обращала на него никакого внимания, проходя мимо него, внимательно рассматривала все, кроме него, и даже вроде сквозь него. Это наполнило горечью обиды его сердце. Ладно, я некрасивый, неинтересный, тогда, по крайней мере, буду грубияном, покажу, что нисколько не нуждаюсь. Сам не желаю с ней разговаривать. Даже презираю, и мне смешно, чтоб какая-то девчонка подумала, будто она мне интересна.

Он стал насвистывать сквозь зубы, как умел делать один очень противный мальчишка, стараясь, чтоб вышло как можно более похоже.

– Хороший у вас воздух!
– неопределенно, куда-то в пространство говорила девочка.

Егор обернулся. Обращалась она, видимо, к нему. И он хрипло сказал очень странным тоном, каким-то промежуточным между заготовленным презрительным безразличием и обрадованным дружелюбием:

– Ничего...
– И покраснел, с отвращением услышав свой голос. Вякнул эдакую тупость, точно трехлетний сопляк, который стоит, ковыряя в носу, и на все в ответ сипит: "Ничего"... Тьфу!