Тот, отступая, низко поклонился, не подавая руки.

– Мы вас проводим... Егорушка, беги вперед, отворяй калитку.

Егор от удивления попятился, но пошел впереди всех к воротам.

Старик шел позади всех, все отставая. Егор нажал тугую щеколду и распахнул калитку.

Тут повторилось то же самое: женщина со вздохом улыбнулась и опять протянула руку, а Старик все дичился и очень низко, но опять издали, ей поклонился, что-то бормоча на прощание, кажется благодарил.

– Пошли, - сказала девочка Леля.

– Прощайте...

– Егорушка (он в жизни ни разу его Егорушкой не называл) вас переулками к станции проводит, так ближе будет, правда, Егорушка?..

Переулками было, может быть, чуть ближе, а может быть, ничуть не ближе, но Егор повел, как просили.

– Ты все закончила, мама?
– спросила Леля.
– Совсем все?

– Совсем все.

– Вот я рада... Теперь мы поедем... А ты тоже рада?

– Конечно. Теперь на душе легко. Подумать только, все-таки я нашла. Поговорила с его родным братом. Он, кажется, многое понял, а если даже и не все... все равно.

– Посмотри-ка на ресницы! Смыла! Вот как легко.

– Сейчас легко.

– Ага, - девочка кивнула понимающе.
– А вот и платформа!

Егор и на платформе от них не отстал, дождался прихода электрички и смотрел, как они, совсем позабыв о нем, побежали к распахнувшейся автоматической двери, обе одинаково легко впрыгнули и ушли в глубь вагона.

Он еще походил по берегу речки, поддавая носком камушки, раздумывая и хмурясь, прежде чем вернуться.

– Проводил?
– быстро спросил Старик. Он все еще стоял в ожидании у калитки, хотя, наверное, уже больше часа прошло.
– Уехали?.. Ну вот, хорошо.

– Они больше не приедут?
– не то спросил, не то вслух высказал мысль Егор.

– Зачем им?..

– Хотя верно, они ведь вашего брата искали?

Старик молчал, не понял или не слышал.

Он не поинтересовался даже спросить, откуда Егору это известно. Он молча повернулся и поплелся к своей баньке. Сел на вечное свое место и, откинув плечи, сбросил на скамейку свой плащ.

– Может быть, все-таки нужно было их пригласить войти?
– в раздумье спросил Егор.

– Что?
– рассеянно переспросил Старик.

– В дом, я говорю. Пригласить. Как вы считаете?

Безучастно Старик поднял глаза, глянул на дом, как на пустырь.

– В дом? В чей?

Видно было, что он очень устал, сидел, откинувшись назад, опираясь о кривое бревно рубленой стенки, руки лежали на щербатой доске скамьи.

– Вы с вашим братом, наверное, близнецы такие были, а?
– не вытерпел Егор.
– А?

– Что?..

– Близнецы, говорю!.. Вот!

Старик медленно повернул голову, бегло глянул, куда показал Егор: на свою искалеченную правую руку с одним-единственным оставшимся на ней большим пальцем. Она спокойно лежала, отдыхая, на белой доске скамейки.

– Вы все время ее под плащом прятали!

– Это счастье, что ты один был дома, - задумчиво, с облегчением сказал Старик и вдруг, слегка вздрогнув от испуга, от какой-то мысли, заговорил живее: - Представь: тут бы Людмила!.. Она бы враз разнюхала... Ей только кончик ниточки найти, она уж потянет! Они и так за меня подписывают заявления... Шифер под мои партизанские медали выхватили вне очереди. Пока не привезли, я и не знал ничего...
– Его передернуло.
– Прямо позором охватывает... Ну, ты только посмотри, является!.. Слава богу, опоздала!

Действительно, Людмила прибежала раньше времени - она никогда не ходила, а все почти бегом. Точно собака, почуяв неясный след, оглядываясь, она шла почему-то к бане.

Немного не доходя, остановилась, еще оглядела все вокруг и ласково-подозрительно спросила:

– А чем это вы тут занимаетесь? Это вы о чем?
– обращалась она к Егору.

Егор мрачно сказал:

– Я тут кота чуть не пронзил!

Людмила сказала "а-а" и побежала к себе в дом, к заднему крыльцу. У нее всегда были дела, всегда спешка.

На другое утро Егор едва дождался, пока все не разойдутся, не разъедутся и он опять останется один в доме.

Все время, перед сном, засыпая и даже минутами во сне, он думал. С разных сторон подбирался, старался все разобрать и понять. Кажется, за всю жизнь он никогда столько не думал молча и об одном и том же.

Старик, видно, тоже его поджидал, сидел на своем месте. Как всегда, сидел, слегка согнувшись, будто слушал, а не смотрел перед собой на траву, на землю, по которой бегали скворцы. Он был чисто выбрит сегодня.