— Всё в порядке, Мэгги, пусть идёт отдыхать. Он в самом деле неважно выглядит, а пирог мы ему оставим, — говорит Никс, словно меня уже нет в комнате, и жадно впивается в очередной кусок выпечки.

Не в состоянии больше смотреть на её «невинное» поедание десерта, я скрываюсь в своей комнате, делая именно то, о чём мечтал в самом начале, — включаю проигрыватель и раскидываюсь на кровати, но теперь я не совсем уверен, что это поможет мне достичь желаемого расслабления. Как, впрочем, и глубокого сна.

***

Тёплое ламповое звучание виниловой пластинки всё ещё продолжает ласкать мой слух, когда в кромешной темноте мне чётко удаётся расслышать тихий звук открывающейся двери, мерное дыхание, осторожные неторопливые шаги, а вслед за ними сильный стук о деревянную ножку кровати и сдавленный болезненный стон.

Включаю прикроватный светильник и вижу вполне свойственную для Никс картину — она неуклюже скачет на одной ноге, а вторую усердно массирует, явно пытаясь унять острую боль от удара.

— Ну и что ты делаешь? — приподнимаясь на локтях, устало спрашиваю я, но теперь уже без капли раздражения. Пару часов отдыха в одиночестве под любимые песни если и не вернули мне самообладание полностью, то значительно успокоили нервы и распутали весомую часть тугого клубка информации в моей голове. А тот факт, что Никс додумалась наконец накинуть на себя халат Мэгги, в разы облегчает мне общение с ней.

— Я оставила здесь пластыри и лечебную мазь, а мне перед сном ещё раз нужно обработать раны, — сквозь жалостное мычание говорит она.

— А почему свет не включила?

— Не хотела тебя будить.

— И что, не разбудила? — говорю с напускной суровостью и наблюдаю за уникальным моментом, как она, продолжая стоять на одной ноге, теряет равновесие и с грохотом падает на пол.

Роняю голову обратно на подушку, мгновенно разражаясь беззвучным смехом. Вот эта сцена уже больше похожа на мою обычную Никс.

— А-у-у-у! Да чтоб меня… — только и слышу в ответ с пола сквозь такой же тихий хохот.

Продолжая задыхаться от веселья, встаю с кровати и направляюсь к ней.

— Такими темпами, Никс, уже к двадцати годам на тебе не останется ни одного живого места. — Она лежит на полу в шерстяном бабушкином халате и заразительно смеётся, продолжая справляться с новой порцией боли, отчего я сам не могу унять теперь уже громкий раскатистый смех.

— Тихо! Хватит ржать! — шикает малышка, прижимая палец к губам. — Ты сейчас Мэгги разбудишь.

Мой приступ смеха немного угасает, и, схватывая её за руки, я рывком поднимаю вверх.

— А-у-у-у! — вновь стонет она.

— Что такое? Нога? — Бросаю взгляд на колено, кровь из которого уже насквозь пропитала пластырь.

— Нет, ладони! — Никс попеременно дует на раны на обеих руках. — Наверное, на мне уже нет ни одного живого места, — устало выдыхает она, но глаза всё равно светятся озорным счастьем.

— Как ты вообще умудряешься быть столь неуклюжей по жизни и одновременно умеешь так грациозно танцевать? — Не могу найти причины на это, но даже в приглушённом свете ночника мне удаётся заметить, как она вмиг бледнеет.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашиваю я и вновь сдерживаю себя от порыва коснуться её лица.

Я всегда так делал и до сих пор не видел и капли неловкости в столь невинном жесте, но сегодня я в самом деле не на шутку удивлён и растерян реакцией своего непокорного тела и потому до конца не понимаю, как мне следует теперь себя с ней вести.

— Да, всё нормально, просто нужно раны обработать, — нервно сглотнув, отвечает Никс.

Что же в моих словах её так сильно испугало? Или это я её пугаю?

Чёрт, как же бесит, что я её «не ощущаю».

— Ладно… Давай, садись. — Нарушая несвойственное нам неловкое молчание, подвигаю её к краю кровати, а сам осматриваю комнату. — Где там твоя мазь?

— На подоконнике. Найдёшь по запаху.

Подхожу к окну, где стоит стеклянная банка с вязкой массой отвратительного болотного цвета, и сразу понимаю, о чём говорит Никс.

— Боже, только не это… — теперь стонать начинаю я, ещё с детства помня пахучий запах бабушкиной целительной мази.