Так и не удалось ничего добиться. Постарела, наверное… женщины без денег и власти хороши только молодостью.

Хоть давно уже вернулась с улицы в теплую комнату, холод не желал уходить из-под одежды, проникал еще глубже. Согрела над углями воды, разбавила пополам вином. Размешала с порошком из пряностей — то ли прежние хозяева оставили, то ли кто позаботился о новых гостях. Сидела, завернувшись в одеяло, тянула питье понемногу, разглядывала циновки и нехитрую утварь. Илин и Айлин играли в куклы за стенкой, высокие голоса были слышны отлично. Никогда не жила в доме, где стены как из бумаги…

Как ни старалась, не могла толком вспомнить два года, проведенные с первым мужем. Отлично помнился дом, от расположения дверей до узора на столовых приборах, лица и голоса слуг, все те мелочи, которые вроде бы незаметны, а создают маленький мирок каждого человека. Но тот, из-за которого все началось и разрушилось, оставался скорее символом, туманной тенью, хотя могла бы перечислить его привычки до мелочей. Даже его прикосновения, объятия почти позабыла. Разве что помнила несколько шрамов на его теле, следы ран — наверное, сейчас их стало больше. Но какая ей разница!

Ее настоящим мужем, ее родным и близким был другой, и всё, она так решила и это неизменно.

Задумавшись, не услышала скрипа двери, шагов — или он появился бесшумно? Энори стоял на пороге комнаты, улыбался подбежавшим девочкам — враз побросали кукол, а Истэ словно не видел.

— Ежик, Ракушка, рано проснулись!

Назвал их не по именам — прозвищам; сами ли открыли, или подслушал? Но нет, в этом доме, да и по дороге, она была слишком неспокойна для милых домашних словечек. Значит, сами…

Истэ ощутила почти ревность. Как быстро прониклись доверием! Со стуком поставила чашку.

Энори обернулся, глаза его смеялись.

— Кажется, все планы сейчас пойдут коту под хвост, у тебя слишком хорошие девочки.

И после, когда уже осталась с ним вдвоем, что-то покалывало болезненно, будто в десне рыбная косточка: да, они малы и росли в любви, но зачем они так доверчивы…

Она не предложила гостю ни выпить, ни даже присесть — но он преспокойно устроился сам подле нее. И явно наслаждался их новой встречей, разве что не мурлыкал от удовольствия, как кошка, когда ей в блюдце льют молоко. И это ее слегка разозлило и помогло успокоиться. Любопытно, сколько человек знают его тайну, знают, что он живой? Вряд ли она одна посвященная… чем меньше людей знают, тем хуже для Истэ.

— Чего ты хочешь добиться?

— Смуты, — сказал он прямо. — О твоем… бывшем муже ходят разные слухи. Если народ начнет говорить, что он сам тебя убил — пытался убить — в припадке гнева, а всем остальным потом преподнесли байку о трагической смерти, многие возмутятся, особенно твоя родня. И без того его Дом сейчас лишился поддержки многих верных семей. И Тагари не сумеет сдержаться, подогреет слухи еще сильнее. Знаешь, так сухая солома загорается от огня, и затем тот горит еще жарче, — видимо, заметив в ее лице сомнение, добавил: — Не волнуйся, твоя честь не пострадает — ты была ни в чем не повинна, лишь стала жертвой его подозрений и злобы. А то, что было потом… ну ты человек, в конце концов. Тебе захотелось тепла, нормальной семьи.

— Если я чудом избежала смерти, зачем вернулась? Особенно столько лет спустя.

— Увидеть сына, — ответил он быстро. — Люди часто совершают безрассудные поступки ради любви.

— Какой любви, ты с ума сошел, я ведь сбежала и от мальчика тоже.

— Не проговорись перед кем-нибудь еще. Не сбежала, а скрылась после того, как волей Небес спаслась.

— Я в дороге вроде бы слышала о твоем театре, мне показалось странным подобное увлечение — для того, каким я тебя помнила, но теперь верю — ты, верно, и речи им сам сочинял… Так что насчет материнской любви? — сказала она как можно спокойнее, прогоняя картинку — Тайрену, которому всего лишь полгода, машет погремушкой и улыбается, и глядит на нее, Истэ. Погремушка была серебряная и отделана красной яшмой, «красноглазая», назвала ее нянька.

— Никто не удивится, узнав, что ты решила проведать сына, который остался один после моей… смерти.

— Я и об этом успела узнать в глухом углу, где жила?

— Конечно, ты собирала все слухи о мальчике. По капле, как воду в засуху.

— Сейчас расплачусь от умиления.

— Согласись, это лучше, чем репутация матери, сбежавшей с любовником и бросившей больного младенца. И ни разу не вспомнившей.

«Мои воспоминания — не твое дело», хотела отрезать Истэ, но промолчала. Какой сейчас смысл с ним препираться? Он только удовольствие получает, аж светится, тварь. Надо думать о девочках, их бы спасти, и самой уцелеть.

— Хорошо, но как ты намерен показать меня людям? Или мне сейчас отправиться к родителям — уж они-то меня узнают?

— Нет, нет, — он вскинул ладонь, перебивая. — Мне нужно несколько писем. Опасно было бы сразу отпускать тебя на встречу, мало ли что. А письма… помогут пережить радость от твоего возвращения.

— И слухам тоже помогут, такие вести расползаются быстро, даже из-за закрытых дверей, — хмыкнула Истэ, опустила подбородок на костяшки пальцев. Как много лет назад ее начал наполнять азарт погони. Тогда они с Тагари уже не были союзниками, но игра была общая, смертельно опасная. Как и сейчас.