— Между нами ничего не было, — подтвердил я слова Лебедевой, проигнорировав замечание комсомольского босса. Фиг знает, как на него реагировать. Но понятно, что Юрову Альберт чем-то не нравится.

— Нет вы это слышали? Ни стыда не совести! — вновь начала заводиться Голдобина. — В свою комнату он эту мымру водил? Водил! В главном корпусе — целовал? Целовал! Куча народу это видела!

— Меня в тот день машина сбила! — повысил я голос, из-за зудящего перешептывания зрителей. — Татьяна не прошла мимо, а протянула руку помощи, помогла мне добраться до общежития. Она поступила как настоящий комсомолец! — добавил в конце востребованную здесь формулировку.

— А целовала она тебя тоже как настоящий комсомолец? — полным ехидства голосом, поинтересовалась Лена.

— Да врет он все! — поддержали скепсис главной обвинительницы подруги.

— Как ни странно, но в этом Чапыра не врет, — неожиданно вмешался секретарь комитета. — Ему вчера профком материальную помощь как пострадавшему в аварии выдал.

Судя по перешептываниям, симпатии зрителей после заявления Юрова стали смещаться в мою сторону.

— А поцелуй? — подозрительно спросила Голдобина.

— Татьяну я из благодарности поцеловал. Сам поцеловал. Она здесь совершенно не причем, — надеюсь это поможет Лебедевой.

— Из благодарности в губы? — Ленка стояла бледная и ненавидяще смотрела на меня.

— Да это был обычный поцелуй. Не пойму, чего ты из-за него так завелась? — как все-таки женщины любят предавать мелочам объем и значимость.

— Обычный?! — Голдобина, сглотнула и наконец поставила точку. — Между нами всё кончено!

"Ну и славу Богу", — выдохнул я, поднадоел уже этот концерт.

Развернулся и пошел в сторону общаги. Лебедеву обелил, Голдобиной сохранил лицо. Хоть прямо сейчас на доску почета.

У самого входа в общежитие, меня перехватил младший лейтенант милиции Гордеев.

— Товарищ Чапыра! — вынырнул он со стороны главного корпуса. — Вас-то я и ищу.

— Добрый день, — озадаченно поздоровался я, протянув ему руку для пожатия.

— Что же вы, товарищ, в райотдел-то не подошли? — укоризненно начал он. — Договаривались же.

— Извините, замотался, — добавил я в голос раскаяния.

Милиционер неодобрительно покачал головой.

— Завтра в десять утра сможете подойти?

— Нет, у меня завтра защита диплома. Давайте послезавтра?

— Хорошо, до послезавтра. Двадцать шестой кабинет.

— Буду, — уверил я его.

Мы вновь поручкались и тут я вспомнил о травмпункте. Раз вызывают в милицию, нужно на всякий случай травмы зафиксировать. За пару дней синяки не рассосутся.

— Товарищ Гордеев, не подскажите где здесь травмпункт?

— На Куйбышева, — ответил милиционер и принялся объяснять мне маршрут. –

Отсюда до него на двенадцатом автобусе можно доехать, — Там кинотеатр "Ритм", увидите, а за ним районная поликлиника. Так травмпункт в этом же здании находится, с левой стороны.

— Спасибо!

А утром я проснулся знаменитым.

Первым меня поздравил Грег.

— С добрым утром, герой-любовник! — под металлический скрежет кровати, радостно заржал сосед по комнате, когда я открыл глаза и сбросил ноги на пол.

— Не начинай, — прервал я его и, еще разок скрипнув пружинами, занял вертикальную позицию.

Грег уже натянул на себя тельняшку, и ковырялся в содержимом тумбочки ища что пожрать. Довольно крякнув, он вытащил оттуда шмат сала и половину черного каравая.

— Говорят, у столовой вчера самое настоящее сражение развернулось, — сгрузив продукты на стол, Красников вновь вернулся к теме. — Жаль только я сам его не видел, — Грег добавил в голос осуждения. — Ты, кстати, мог бы другу и шепнуть о таком событии, — и он вновь заржал.

— Без проблей, в следующий раз пригласительный пришлю.

Вышел я из комнаты под надрывный хохот соседа.

В коридоре я первым делом столкнулся с двумя девчонками, которые выносили из кухни, чем-то аппетитно пахнущую, кастрюлю и стопку мытых тарелок. При моем приближении они замедлили шаг и проводили меня оценивающими взглядами.

Оказавшиеся в одно время со мной в туалете парни наградили меня ехидными улыбками и подколками. Но нашелся и тот, кто смотрел на меня с осуждением.

— Ты разве не понимаешь, что поступил с девушками дурно? — спросил он меня, не обнаружив на моем лице раскаяния.