Кто бы мог подумать, что в голове этой глупой коровы есть мозги? — подивилась Агата. В ее представлении Мэри Эллис, окажись она в кризисной ситуации, могла только визжать или тупо моргать глазами и ронять с кончика носа капли на верхнюю губу.

— Она не отвечает, — встревожился Тео, и Агата увидела, как он повернулся к доктору. — А она меня слышит?

— Агата? — обратился к ней доктор. — Покажите Тео, что вы его слышите.

П снова с громадными усилиями Агата моргнула. Это движение, казалось, потребовало всей ее энергии до последней капли, а напряжение отдалось даже в горле.

— Вот, мы видим, — произнес доктор бесстрастно-информативным тоном, который всегда бесил Агату, — экспрессивную афазию, нарушение речи. Тромб не пропускает кровь, а следовательно, кислород, в левую половину мозга. Поскольку эта область управляет словесно-мыслительной функцией, то поражена речь.

— Но сейчас ее состояние хуже, чем было в прошлый раз. В прошлый раз она могла произнести несколько слов. А почему сейчас у нее не получается? Ба, ты можешь произнести мое имя? А свое?

Агата попыталась открыть рот. Но смогла выдавить лишь звук, похожий на «ахх».

— На этот раз удар более серьезный, — произнес доктор Фейерклоу. Он положил руку на левое плечо Агаты. Это дружеское прикосновение она ощутила. — Агата, не волнуйтесь. Отдохните. Вы в надежных руках. И Тео здесь, с вами.

Они отошли от кровати, и она перестала их видеть, но некоторые слова, правда не совсем отчетливо, она слышала.

— …Надеяться на чудо мы, к несчастью… — говорил доктор.

— …Необходима длительная реабилитация.

— …Терапевтическая? — Это спросил Тео.

— Физическая и речевая.

— …Больнице?

Агата напрягла слух. Она догадалась, о чем спрашивал внук, потому что и сама отчаянно хотела узнать, ждет ли ее пребывание в больнице, в неподвижности, на кровати с перилами-поручнями, где она, словно поломанная кукла, пролежит до дня своей смерти?

— Все не так уж безнадежно, — изрек доктор Фейерклоу и подошел к кровати, чтобы поделиться этой информацией и с ней. Он потрепал ее по плечу, затем жестом, которым священник обычно благословляет прихожанина, коснулся кончиками пальцев ее лба.

Доктора, подумала она. Им кажется, что в обычных ситуациях они действуют как первосвященники, а в таких, как сейчас, не иначе как сам Господь Бог.

— Агата, паралич, который вы сейчас ощущаете, пройдет через некоторое время под воздействием физиотерапии. Афазия… как будет идти восстановление речи, предсказать труднее. Но забота, соответствующий уход, а главное — желание выздороветь дадут вам возможность прожить еще много лет. — Доктор повернулся к Тео: — Она должна хотеть жить, несмотря ни на что.

Это у меня есть, подумала Агата. Есть, черт возьми, твердила она сама себе. Она обязательно перестроит этот город и сделает его таким, каким он видится ей, каким и должен быть — морским курортом. Она будет делать это, лежа в кровати и даже лежа в гробу, в могиле. Имя Агаты Шоу должно остаться в памяти горожан благодаря ее роли в возрождении Балфорда, а не потому, что им сладко посудачить о ее потерях — последствиях неудавшегося брака, горестного материнства — дети либо бродят где-то по свету, либо лежат в преждевременных могилах. Вот поэтому у нее есть воля жить и бороться. Есть, даже больше, чем надо.

— Ей очень повезло, — продолжал доктор, — что она в превосходном физическом состоянии: сердце, легкие, кости, мышцы, — у нее тело женщины не старше пятидесяти лет, и, поверьте мне, ей это очень поможет.

— Она всегда вела активный образ жизни, — сказал Тео. — Теннис, гребля, верховая езда.

— Это ей на пользу. Это поддерживает и сердце и душу. Она ведь занималась этим ради вас. Она ведь не одинока в этом мире. У нее семья. А семья — это как раз причина для того, чтобы продолжать жить. — Перед тем как задать последний вопрос, доктор усмехнулся, вероятно, потому, что знал ответ наперед: — Тео, вы не думаете о том, чтобы поехать куда-нибудь? Не планируете экспедицию в Африку? Полет на Марс?

Ответом было молчание, во время которого Агата слышала ритмичное попискивание аппаратов, управляющих ее жизнедеятельностью. Сами аппараты были не видны, так как стояли за изголовьем, но их бормотание и шипение она улавливала.

Она хотела попросить Тео, чтобы он встал перед ней. Она хотела сказать ему, как сильно она его любит. Любовь — это чушь и бессмыслица, и она это знала. Это глупость и иллюзия. Для чего она нужна, эта любовь? Для того лишь, чтобы одному причинить боль, а другого довести до полного изнеможения. Она ни разу в жизни вслух не произносила этого слова. А вот теперь, наверное, смогла бы.