— Как дела у тебя, мам? Чувствуешь себя нормально?

— Более менее. Спина болит. В сад в выходные ездили с Вадимом, напахались как тузики. — В ее голосе звучит незавуалированный укор: — Помочь-то некому.

Я снова выглядываю за дверь. Возле стеклянного входа останавливается черная Ауди с логотипом «Жемчужных холмов». Это означает, что прибыли новые постояльцы и у меня есть максимум минута, чтобы договорить.

— Наверное, яблок в саду много, да? 

Про яблоки мне совершенно неинтересно, как и про картошку с огурцами. Просто мама любит рассказывать про сад, а я хочу сделать видимость, что нас что-то связывает.

— Какие яблоки сейчас, Таисия, — звучит нетерпеливый вздох. — Рано. — И тут же чуть громче: — Девушка! Где у вас тут помидоры по акции? Туда я уже ходила... Там без скидки.

Из вестибюля доносится звук разъезжающихся дверей, означающий, что мне пора прощаться. 

— Мам, мне нужно идти. 

— Давай. Мне тоже надо ускориться. На минуту опоздаю — Валентина хай поднимет. У тебя как, нормально все?

— Да, у меня все хорошо.

— Ну и отлично. Тетю Галю, кстати, не забудь поздравить. В субботу у нее юбилей. 

Я вешаю трубку и, натянув на лицо рабочую улыбку, выхожу на ресепшен. Как раз во время: клиенты, седеющий мужчина и невысокая худая женщина, достают из сумки паспорта.

После их оформления я не сразу могу вернуться к работе и, замерев, разглядываю коньячную поверхность стойки. Обычно так бывает после разговора с мамой. Вроде мы теперь нормально общаемся, но на душе каждый раз остается странный осадок: прохладный, неуютный. Требуется немного времени, чтобы отряхнуться.

Отвлекает меня проходящая по вестибюлю фигура, а вернее то, что эта фигура кажется мне знакомой. Густая шапка темных волос, франтоватые брюки и толстовка с принтом мирового дизайнера. От панических воспоминаний по позвоночнику скребет озноб: Фидель идет на меня, расстегивает рубашку, плотоядно улыбается, отпускает пошлые комплименты… Валит меня на кровать.

Хочется спрятаться за стойку, свернуться в комок, уползти, раствориться. Это я и собираюсь сделать, но оцепенение играет против меня: Фидель, будто что-то почуяв, замедляет шаг и начинает крутить головой. Наверняка, он кого-то другого ищет, но результат остается один: находит именно меня. Я сжимаю пальцы в кулаки — Фидель останавливается. Беру трубку, делая вид, что мне срочно требуется позвонить — идет в мою сторону.

— Мы непременно все исправим, — обещаю выдуманному собеседнику. Нетвердой рукой вешаю трубку — дольше игнорировать пристальный взгляд из-за стойки не представляется возможным.

— Москва деревня, да? — насмешливо подает он голос. — Заскочил сюда по старой памяти, а тут мордашка из-за стойки торчит знакомая. Думаю, надо поздороваться.

Я заставляю себя посмотреть на него. На парня, который когда-то казался мне милым и симпатичным, и с которым я даже — смешно подумать — хотела дружить, ведь он был доверенным лицом Булата. Сейчас его правильные черты лица и кривая улыбка не вызывают во мне ничего, кроме неприятия и тошноты. Я мечтаю, чтобы он поскорее ушел и больше никогда в моей жизни не появлялся.

— Здравствуй, Фидель, — Улыбкой себя не утруждаю и располагающим тоном тоже. Он едва меня не изнасиловал. 

Он щурится. С подозрением, недобро.

— А чего это ты на работу подалась? 

— Не должна была?

Теперь в его взгляде цветет удовлетворение.

— Тоже отлучили от кормушки, значит? 

— Ты ведь куда-то шел? — не выдержав, огрызаюсь я. — Мне нужно работать.

— Так работай. Ты же здесь говорящая башка. Я твой клиент, задаю вопросы, — он наваливается локтем на стойку и требовательно выплевывает: — Номера у вас есть свободные?

Горло сдавливает спазмом негодования, так что рот распахивается сам собой. Начинают пылать щеки. Ублюдок снова пытается меня унижать. 

— Есть, — до боли сжав пальцы в балетках, удерживаю его взгляд. — На какой срок? Стандартный, стандартный в видом парк, полюкс. Люксы, к сожалению, все заняты.

— Я с улицы и всегда терпеть не мог таких шлюх как ты, — зло цедит Фидель, игнорируя мою рабочую скороговорку. — Сначала крутите жопой, а когда на эту жопу находите приключений, начинаете вопить, что не такие. И вас, блядь, жалеют, а в итоге в заднице остаешься ты сам. 

Мне неуютно, обидно, немного страшно. Чувствую себя совершенно беспомощной. Что мне делать? Позвать охрану?

— Я тебя не понимаю, — от волнения я начинаю бесцельно перекладывать бумаги. — Если ты не уйдешь — я позвоню секьюрити.

— Все ты понимаешь, тварюшка. Пять лет труда к херам полетели из-за дешевой давалки, которая мне сама на трах намекала.

Листы неуклюже разлетаются по столу. Фидель больше не работает у Булата? Считает, что из-за меня? Ерунда. Я здесь совершенно ни при чем. Я никогда ни на кого жаловалась, а тогда мне и вовсе было стыдно.