— За фюрера! — подняв стакан, провозгласил старший полицейский, представившийся Тарасом.

— За фюрера! — вразнобой поддержали его за столом. Не стал отмалчиваться и я, крикнув тост со всеми. Что мне до пустых слов? Это не заклинание, не клятва, не обещание, данное при помощи Силы.

Самогон оказался вонюч и с резким неприятным привкусом, хотя выглядел чистым, без мутных примесей.

— Что морщишься? — заметил мою гримасу Тарас. — С нами не по нраву пить, или тост поперёк глотки встал?

— Так язва же у меня. В животе сейчас, словно костёр зажгли, — спокойно ответил я ему. — Мне бы наливки послабее или порцию поменьше, а то упаду же с такого стакана. Несколько лет не пил такого крепкого самогона.

— Молочка тебе парного — вмиг вылечишься, — со знанием дела сказал один из полицейских. — А пока яичка сырого выпей, тоже поможет.

— Спасибо, — поблагодарил я его и взял из тарелки с неварёными яйцами белое мелкое яйцо.

Повторно стаканы наливать не стали. Вместо этого Тарас погнал нас на улицу, там мы опять погрузились в телеги и покатили по одной из двух деревенских улиц. По пути полицейский рассказывал, что нам доверена честь очистить мир от жидов. Заодно покажем себя и прибарахлимся жидовским добром, которое они наворовали у простого народа.

«А не к «моему» ли ювелиру мы едем? — подумал я, слушая его речь. — С одной стороны, удачно получилось, что не придётся искать его дом, а с другой, так я теряю место сбыта самоцветов, ведь после этой акции еврейской семье придётся отсюда срочно уезжать».

И пяти минут не прошло, как наш отряд вломился на чужое подворье, сломав калитку, чтобы попасть внутрь и открыть ворота для телег.

— Агап, Фёдор, вы здесь будьте, присмотрите, чтобы ни одна шкура не убежала, — приказал Тарас двум обладателям белой повязки. — Остальные вперёд, в дом, — и первым шагнул вперёд, поднял винтовку и выбил раму в окне. — Открывай дверь, жидовская рожа, а то живыми спалю в хате!

Минуту спустя мы все — полицейские и хозяева дома — набились в просторной горнице. Двое немолодых мужчин, две женщины примерно равных с ними лет, одна совсем бабка и ещё одна женщина лет тридцати пяти, трое детей от пяти до восьми лет тесно встали у белёной печи. Цветом своих лиц они ей почти не уступали.

— Что, жиды, не ждали? — оскалился Тарас и быстро ударил прикладом в грудь одного из мужчин. — На-а!

Тот охнул и упал на пол, где получил от полицейского несколько ударов ногами по бокам и голове. Дети заплакали и вцепились в юбки женщин

— Не надо, прошу вас. Мы ничего не сделали, — взмолилась одна из тех, что постарше.

— Вы жиды! — веско сказал Тарас и ударил её кулаком по лицу. Та отшатнулась и сильно ударилась затылком о печь, после чего сползла на пол без сознания. — Этого мне хватит, чтобы считать вас преступниками.

Пока шла расправа, я украдкой рассматривал своих «товарищей». И то, что я видел, мне совсем не нравилось. Никто из мужчин не морщился, не стискивал зубы, не отводил взгляд. Мало того, у пареньков глаза блестели удовольствием от увиденного. Кажется, реши я встать на сторону несчастной семьи, то не получу не то что поддержки, а даже одобрения и понимания со стороны насильно призванных на службу. М-да, из этих мне помощники точно не нужны, даже пройди они нормально ритуал с принесением клятвы верности на крови. К демонам таких моральных уродов, мне пока одного лепельского интенданта хватит.

— Так, твари, — Тарас, довольный после учинённого мордобоя, обвёл взглядом людей у печки, — сегодня я вас прощу и оставлю жить. Но за это вы мне заплатите. Нет — прямо здесь всех расстреляю.

— У нас нет ничего, — прохрипел мужчина с пола. — Мы всё оставили в городе, ушли полуголыми.

«А ведь он врёт, — понял я, взглянув на его ауру. — Да и Прохор с Тишиным говорили, что у евреев всегда есть заначка, даже если те в рваных штанах ходят по улице».

— Полуголыми? — прищурился Тарас. — Что-то твоя бабёнка слишком хорошо одета для полуголой.

— Я им дал свои вещи, — торопливо сказал второй мужчина.

— Смотри какой добренький, — хмыкнул полицейский и вдруг вскинул винтовку, щёлкнул предохранителем и выстрелил в грудь тому. Тяжёлая пуля пробила тело насквозь и выбила кусок глиняной обмазки от печи.

Секунду стояла тишина, разбавленная комариным писком в ушах, которым досталось от выстрела в закрытом помещении, а потом завыли все женщины и истошно завопили дети.

— Следующая бабка будет, жид, — предупредил мужчину на полу Тарас, навёл на старую женщину ствол винтовку и передёрнул затвор, выбрасывая ещё дымящуюся гильзу.

— Нет, стой! — тот выставил в его сторону руку с раскрытой ладонью. — Умоляю, не надо.

— Плати и живи, или умри, но первыми умрут они на твоих глазах, — усмехнулся полицейский. Было видно, что он упивается своей властью, возможностью унижать, убивать и забирать последнее у людей. А ведь аура у него не такая и чёрная, к слову. Неужели он таким стал недавно и ещё не успел натворить чудовищных дел? Если и так, то всё равно пора его останавливать. Так я сохраню жизни многим людям, с которыми судьба сведёт этого садиста.