— Разрешу, — ответил Арен, опять развеселившись. Ни один человек не смешил его так часто, как эта девушка. — Только ты солгала, Софи.

— Что? — она удивленно захлопала глазами. — Ты принесла не пару коробок. Коробок три. Кому третья? Изумление, смущение, неловкость и что-то, похожее на стыд. Целый коктейль из эмоций.

— мне… — пробормотала София, залившись краской чуть ли не с ног до головы, и Арен не выдержал — расхохотался так, как вовсе не подобает императору. Даже слезы на глазах выступили. — А я надеялся, ты скажешь — мне, — произнес он в шутку, и тут же пожалел о ней — стыд стал отчетливее, и собеседница, кинувшись к шкафу, через секунду вытащила оттуда маленькую красную коробку, перевязанную лентой.

— Вот! — София подскочила к императору и протянула ему коробку. Сама она при этом цветом лица была не бледнее своего подарка. — Возьмите, пожалуйста, ваше величество!

Арену было и смешно, и стыдно. И зачем он это сказал? Понимал же, что у нее после его слов не будет другого выхода, кроме как отдать ему эти конфеты. — Я пошутил, Софи. — Он взял коробку из ее рук и положил на стол. — Я даже не люблю шоколад. Подари мне лучше какой-нибудь из своих рисунков.

Краска покидала щеки девушки. — Конечно, — сказала София, испытывая при этом такую ласковую неловкость, что Арену вновь безумно захотелось сделать шаг вперед. — Конечно, ваше величество.

— У тебя есть еще вопросы? — Нет, — она помотала головой, улыбнувшись. — Все. Спокойной ночи. Спокойной… нет, эта ночь вряд ли получится спокойной. — До завтра, Софи.

Когда Арен вышел из камина в комнате Виктории, на него полились совершенно другие эмоции. Он на секунду прикрыл глаза — было тошно, оставаться здесь не хотелось, хотелось уйти к себе. Особенно теперь, после разговора с Софией. Хотелось хоть ненадолго сохранить то хорошее настроение, что она ему подарила.

Но оно уходило от него так же быстро, как утекает сквозь пальцы вода. — И зачем ты пришел? — спросила Виктория язвительно, глядя на него исподлобья. Он усмехнулся — а ведь жена ждала его. Это было понятно и по ее распущенным волосам — когда Виктория ложилась спать, она обычно заплетала их в косу, а ему нравилось, когда они распущены. И по халату, небрежно накинутом на абсолютно голое тело. И даже по эмоциям — злость вперемешку с возбуждением.

Виктория всегда была страстной, и всегда хотела его. И чем сильнее злилась, тем больше хотела. Арен слишком хорошо знал свою супругу, чтобы не понимать этого. — Я говорил тебе утром, Вик. Говорил, что моя жена — ты.

Она нахмурилась — не понимала, как эти слова связаны с ее вопросом о причине прихода. — И я пришел к своей жене. — Арен начал раздеваться, изо всех сил стараясь говорить спокойным голосом и аккуратно складывать вещи, а не кидаться ими, как ему на самом деле хотелось. — Пришел к тебе.

— Что, твоя рыжая девка тебя уже не устраивает? — Виктория откинулась назад, и халат распахнулся, обнажая грудь. — Надоела? Арен не ответил — в ответах на эти вопросы не было никакого смысла. Он просто скинул с себя последнее белье и пошел к жене.

Через минуту раздражение и злость ушли из Виктории, сменившись темным удовольствием от происходящего. Глупых вопросов она больше не задавала — только стонала и кричала, и он прислушивался к ее чувствам так долго, как мог, стараясь продлить ее наслаждение.

И хотя Арену очень хотелось поскорее уйти, он все же остался. Обнял жену, поцеловал в щеку, радуясь, что она не эмпат, и закрыл глаза.

«Подари мне лучше какой-нибудь из своих рисунков».

Ложась спать, София вспоминала голос императора, произносящий эти слова. Даже если он сказал это просто так — ей все равно приятно. Безумно приятно. И если уж дарить, то что-нибудь особенное. София улыбнулась, поворачиваясь на другой бок и закрывая глаза. Она знала, что подарить императору, и от этого ей было очень легко засыпать.

Она вскочила рано утром, задолго до звонка будильника, даже до рассвета. Боялась, что вечером не успеет нарисовать, да и император может зайти, а вот утром есть время. Да и не станет его величество заглядывать к ней в комнату с утра пораньше.

Подготовила бумагу, акварельные краски и воду. Еще когда София была маленькой, мама научила ее ставить два стакана с водой — в одном мыть кисточку, в другом споласкивать, чтобы от краски не осталось и следа.

Синтия Тали тоже хорошо рисовала, но ей нравилось это занятие далеко не так сильно, как Софии. А отец рисовать и вовсе не любил. Впрочем, он вообще ничего не любил, кроме безделья. Как хорошо, что Элиза с Рози не унаследовали от него этой черты!

Тонким карандашом София наметила контуры лиц Агаты и Александра, а затем, взяв кисточку, стала раскрашивать рисунок. Он оживал под ее руками, как и всегда бывало, и работа шла легко и приятно, и София чувствовала себя совершенно счастливой. Окружающий мир растворился, и ей казалось, что она парит в небе, сидя не на стуле, а на облаке, и нет ничего, кроме листа бумаги, кисточки, воды, красок и ее воображения.

Спас будильник. София, взглянув на часы, а затем на рисунок, поняла — если она пойдет завтракать, то не успеет закончить. А закончить хотелось. Завтрак же… ну, можно съесть мамину конфету, а потом терпеть до обеда. Не так уж и это и сложно. И рисовать ей хочется намного больше, чем есть!