— Ну-ну, — даже преследователь был ошеломлен, но быстро пришёл в себя. — У твоих техников всё по уставу, а вот на тебе я не вижу знака принадлежности. Непорядок, доктор?

— У меня другая маркировка.

— Та же самая, — процедил Гюнтер. — Никакой разницы, а скоро я выжгу тебе инвентарный номер. Но давай начнём с малого.

Жестом заправского фокусника он извлёк откуда-то лазерный штемпель и нажал на нетронутый участок обнажённой груди тераписта. Хаген не услышал, но угадал шипение обугливающейся кожи. Глаза Кальта расширились и остекленели, подёрнувшись слизистой плёнкой, но сквозь плотно сжатые побелевшие губы не просочилось ни звука.

— Кричи, — потребовал Гюнтер. — Давай, доктор! Я считаю. Один… два… три…

— Что за самоуправство! — загремел Улле. — Зоммер, прекратите! Прекратить немедленно!

— Да что же ты такое? — изумлённо протянул соломенный человек.

Когда он наконец отдёрнул штемпель, под ним оказался расплывшийся, совершенно чёрный знак «тотен». Жертва и преследователь хрипло и тяжело дышали. Кальт согнул скованные руки в локтях, пытаясь дотянуться до метки, и конвоиры позволили ему, но внезапно Гюнтер вытянул шею, заинтересовавшись:

— А это ещё что? Опять какая-то неуставная дрянь?

Он дёрнул ремешок часов.

— О, дьявол! — пробормотал Франц.

Его ладонь припечатала всполохнувшегося Хагена к сиденью, и это было очень кстати, потому что дальше всё смешалось, взорвалось, замельтешило множеством красок, треска, углов и голосов…

Доктор Зима ускорился.

_________________________________________________________

[1] Die Dornenkrone — терновый венец

О, дьявол, простонал Франц, о, дерьмодерьмодерьмо…

— Тик. Так, — сказал доктор Зима.

Позже, прокручивая в памяти осколки вдребезги разнесённых минут, вертя их так и сяк в надежде сложить целочисленную версию прошлого, Хаген обнаружил, что настоящее слишком буйно вторгается в постройку, замещая её части своими, отчего линия событий пошла зигзагом, нахлёстом, ощетинилась кольями дробей. Он закрывал глаза и видел разрезанную ленту вспышек-кадров рапид-съёмки. Но то, в какую последовательность они слагались изначально, так и осталось неясным и непонятым, за исключением отдельных фрагментов.

Так, например, он мог бы поклясться, что всё началось с Гюнтера. Точнее со страшного рубящего удара по шее Гюнтера, который терапист нанёс сложенными руками. Взмах — и плоский, тупой стук обуха о деревяшку. Пешка падает, а белый ферзь уже на другом краю доски. Или нет?

Конечно, нет.

Охранники среагировали на долю мгновения позже, чем следовало, и Кальт воспользовался этой долей сполна.

Можно сказать, выжал её досуха и заглотил остатки.

В тот бесконечно малый, бесконечно длящийся промежуток времени, когда его высокая фигура взметнулась и пошла плясать под синеватым светом овальных ламп, хлеща тенями по аккуратным мерцающим квадратам, Хаген вытянулся и задрожал, предчувствуя пробуждение.

Охваченный ужасом при мысли о том, что…

Я видел… Господи! Я это уже…

***

— Мне больно! — простонал Алоиз Райс.

На сей раз страдание в его голосе было вполне натуральным. Маленький тщедушный человек висел на собственной шее, пережатой жёстким как угольник предплечьем тераписта. Чтобы не задохнуться, ему приходилось вытягиваться на цыпочках, балансируя на кончиках пальцев. Со стороны это опять же напоминало танец. Точнее, его завершение. Просто — как не преминул бы заметить Ранге — кто-то неправильно выбрал себе партнёра и запутался в собственных ногах.

— Больно!

— Да-да, — рассеянно сказал Кальт.

Он осматривал зал с видом туриста, безнадёжно заплутавшего в незнакомой местности, но не слишком испуганного тщетностью своих попыток найти хоть какой-то ориентир. Пожалуй, именно этот безучастный интерес пугал присутствующих больше, чем возможность лишиться главы государства. После серии акробатических номеров никто не желал проверить, можно ли остановить тераписта пулей или электрошокером. Каждый надеялся, что это сделает кто-нибудь другой.

— Мне так больно, Айзек!

— Ш-ш-ш! — сказал доктор Зима. — Мартин, будь добр!..

Поколебавшись, Улле прикоснулся к пульту, по-прежнему лежащему на коленях. Магнитные полосы разошлись, и терапист издал сдержанный вздох облегчения. Примерно такой же вздох, но другой тональности, вырвался у зрителей, когда Кальт бережно перехватил лидера и нырнул в его кобуру, вынимая крошечный пистолет, в просторечии именуемый «салонным» или «дамским».

— Боже мой, — прошептал Кройцер. — Боже мой!