Ситх Леди молчала, прижавшись ухом к округлому животу. Она словно прислушивалась к тому, что говорит ей невидимый собеседник.

— Я бы посоветовала тебе быть осторожнее, — Дарт София встала во весь рост, и Ева, скосив глаза, встретилась с нею взглядом. — Не иди на поводу у своих желаний. Ты слишком слаба, чтобы исполнить их сама.

Её рука нащупала сопротивляющуюся ладонь Евы, и вложив в неё некий предмет, сжала пальцы, заставляя удерживать его.

— Прощай, — сухо произнесла София, всматриваясь потемневшими глазами в отчаянные глаза Евы. — Точнее, до встречи.

…Когда Ева пришла в себя, ветер вынес всё тепло из крохотной песчаной тёмной комнаты, и в прорубленную в стене дыру хорошо было видно созвездие, что привело её сюда.

А в порядком замёрзшей ладони был крепко зажат императорский сайбер.

Дарт София вернула ей то, что кода-то украла.

* * *

Дарт Акс с перебитым позвоночником не смог бы даже ползти, но на его счастье, Дарт Фрес не удосужился даже поинтересоваться тем, что его тело скреплял искусственный позвоночник с кибернетическими нервами. Силой Дарт Акс заставил действовать свои импланты, и этот металлический столб, лишь чудом не перерубленный Дартом Фресом, поднял ничего не чувствующее тело из песка, и ситх, словно зомби, переставляя мёртвые ноги, дошел до оставленного в пустыне истребителя.

Управлять им Акс уже не мог; Сила испарялась, истончалась, и приходила боль, а вместе с ней подступала и смерть. Мужчина кулем свалился в кресло пилота и кое-как включил автопилот.

К боли так легко привыкаешь: тело терпит ущерб, и кажется, что операционный стол со вспыхнувшими над лицом лампами — это самое желанное место в мире, а руки, тормошащие, раздергивающие по клочкам сковывающую воедино его разбитое тело броню — это ласковые волны, несущие его лодочку по мягким волнам, и наливающее его поясницу тепло — это не рвущая нервы боль, а всего лишь солнечный луч, оставивший на коже красное пятно ожога.

Так же Вейдер когда-то опускался на стол перед суетящимися врачами, и кто знает, какая прекрасная картина рождалась перед его умирающими глазами?

— Я не слышу! Громче!

Сквозь качку, сквозь морящее солнечное тепло и духоту, сквозь опьяняющую усталость прорывается голос Императора, и тогда приходит боль, и Вайенс понимает, что из его растрескавшихся губ вместе с пузырями крови и горячим дыханием выползает каша из бессвязных бредовых слов. Он пытался воедино связать красное и горячее, одолевающее его мозг, но от усилий снова проваливался в небытие, наполненное жаром и морскими звуками, надоедливыми криками птиц, и Палпатин склонялся к самому его рту, стараясь разобрать бред раненого ученика.

— Я не слышу тебя! Что ты говоришь? Что с Дарт Софией?

Качка прошла; и солнечный ожог тоже исчез, оставив ломящую боль в районе поясницы. Врачи продлили металлического червя, жуткую хромированную многоножку, до самого копчика, и заменили пару выжженных сайбером Фреса позвонков.

Не раскрывая глаз, Вайенс сел, привыкая к новым ощущениям в теле. Теперь он чувствовал себя совершенно мертвым: то, что он мог дышать, и что сердце его билось, ничего не значило. Его ноги повиновались ему, но совершенно не чувствовали боли — как и всё ниже пояса…

Фрес уничтожил Вайенса.

— Что с Дарт Софией?! — кричал Палпатин, но Вайенс наблюдал за его истерикой словно сквозь толстое стекло, как в замедленной съемке.

— Полагаю, она мертва, — медленно произнес Вайенс. — За ней пришел Дарт Фрес.

Сила говорила Палпатину то же самое; но он не мог поверить и боялся лишний раз взглянуть в наплывающие на него видения.

Спокойные, механические слова искалеченного ученика повергли Императора в ярость. Он завизжал и заорал грязные гнусные ругательства, брызжа слюной, и тут уж досталось всем; и Вейдеру, вырвавшему из его рук устойчивое преимущество, и Дарту Фресу, исполнившему этот приказ Дарта Вейдера, и Дарт Софии, не сумевшей отбиться от убийц, посланных по её душу, и Дарту Аксу, который оказался слабее Фреса.

Слушая непрекращающуюся истерику Императора, Вайенс молчал, ощущая, как металлические импланты холодят его живые ткани, и думал о том, что он никогда больше не сможет любить женщину.

Механически это было осуществимо, но чувствительность была потеряна навсегда.

— Я хочу, — произнес, наконец, император, тяжело дыша, — чтобы ты убил её.

— Кого? — не понял Вайенс, выныривая из своих тяжёлых мыслей.

— Эту брюхатую корову! Эту Еву, ситх её разорви, ранкор её разжуй! Я хочу, — впечатывая каждое слово в разум Вайенса, произнес Палпатин, глядя прямо в глаза своего ученика, — чтобы ты нанес ему удар прямо в сердце! Достаточно кружить рядом с ним. Достаточно кусать его за ноги мелкими шавками. Я хочу уничтожить, разбить его! Я хочу, чтобы ему больно было даже дышать!

— Но, мой император, — напомнил Вайенс, — она носит великого ситха…

— Да плевать мне на ситха! — завопил Император, багровея так, словно его сейчас удар хватит. На шее, лбу толстыми верёвками вздулись вены от крика, белки глаз налились кровью. — Детёныш должен умереть ещё вперед матери! Чем больше боли ты доставишь Вейдеру, тем лучше! Ты понял?! Завтра, на мой прием с моффами, ты должен будешь принести мне её голову, и ублюдка, которого ты выпотрошишь из неё — ещё живой! Ты понял?! Если ты явишься на Совет без её головы, я убью тебя! А потом воскрешу и снова убью, и так много, много раз! Всю боль, что ты не причинишь Вейдеру, я причиню тебе! Ты понял меня?!