– Я всегда верил в твой талант, - Серега перестал ходить по комнате и сотрясать стеклины полок.
– Помнишь, твой рассказ в университетской газете тиснули, и вся группа носилась с ним, как стая растревоженных обезьян... А сейчас ты похлеще насочинял... Ничего, не стесняйся, дуй дальше, проверяй на мне сцены своего романа! Я и сам догадывался, что ты над чем-то грандиозным работаешь... А недавно встретил девицу из вашего института, курносенькая такая, ты за ней еще малость ухлестывал, - так она сказала, что ни для кого не тайна, что ты в сторожа пошел, чтобы толстенный роман выдать... Она, кстати, развестись успела...

– Оптимист неисправимый! Надеюсь, всплакнешь, когда меня разъяренные граждане тазами забьют... А теперь бывай... Не буду мешать...

Прошло десять дней. По расписанию вору надо было сделать заход в Ивановскую баню, но вместо этого он стал бесцельно метаться по улицам. Шел быстрым шагом, глядя прямо перед собой и никого не замечая. Он теперь часто ходил так. Его раздражали наплывающие лица людей.

У каменной арки свернул во двор, остановился у гаража и стал смотреть, задрав голову, на перекрестье проводов, за которыми парила шиферная крыша с высокой кирпичной трубой. Бывало раньше, еще студентом, он мог до бесконечности шляться по городу и, наткнувшись на фонарь в сплетении веток, похожий на погружающегося водолаза, или заметив ржавый остаток водосточной трубы, украшенный затейливым узором, торчать перед ними, пока не закоченеют руки и не замерзнут ноги...

А теперь за минуту все надоело, и непонятно, для чего здесь эта нелепая труба с вонючим дымом и ее обвалившиеся кирпичи.

Выйдя на улицу, прорезав толпу, вор на развилке замялся, как бы не зная, в какую сторону податься, - тут чьи-то руки легли ему на плечи. Он замер, боясь шелохнуться, и медленно оглянулся.

– Ленчик! Сколько лет, сколько зим! А я слыхал, ты обратно в Тамбов умотала!

– Да сына отвезла - Толика. На время, конечно. Вот найду квартиру...
– Она поправила съехавшую на лоб шапку.
– Ах, какой ты стал важный, серьезный, одет с иголочки. Чем хоть занимаешься?

– Ворую помаленьку...

– Значит, увлекся плагиатом?.. Хорошее дело... Вон Шекспира возьми или Стендаля...

– Развелась, говорят, со своим-то?

– Еще в прошлом году. Надоел хуже горькой редьки...

– Ясно... А чего мы с тобой торчим посреди улицы?.. Может, зайдем куда?

– Сто лет в кафе не была. Пломбир с вишневым вареньем, коктейль "Айсберг"... Помнишь?..

– Я, Ленчик, ничего не забыл...

– Хотя в кафе неудобно. На мне такое замурзанное платье, а рядом с таким джентльменом, как ты, буду выглядеть как мокрая курица...

– Тогда, может, ко мне? Шикарная отдельная квартира... Бабка-то моя преставилась, как раз когда я из института ушел... А так бы квартиры не дождался, вон ты сколько лет на очереди - а толку... Посидим, музыку послушаем, у меня центр высшего класса, пласты мощные...

– Знаешь, сегодня не могу. Совсем забыла. Через полчаса мне надо быть в бухгалтерии. Что-то с пособием задержка...

– Проводить?

– Если тебе...
– она не докончила, взяла его под руку, и они молча завернули за угол. В конце улицы мелькнул трамвай, но до него было еще два квартала. Там, за линией, рядом со старой каланчой, - институт.

– Дальше не надо, - они остановились у булочной, напротив института.
– Наши могут заметить, разговоры пойдут... Счастливо...

Он махнул рукой, сдернув перчатку, и стоял до тех пор, пока она не скрылась за стеклянными дверями, так ни разу и не обернувшись...

Дома вор достал из холодильника бутылку пива, но тут же сунул ее обратно и уставился в окно.

Потемнело. Снег нехотя, вяло сыпал с неба на грязные тротуары, проходя сквозь черные кроны тополей, как через сито.

Вор оглянулся. Ему вдруг почудилось, что вот сейчас непременно высунется бабка, которую он терпеть не мог за скупость и постоянное нытье, и, тряся взъерошенной сединой, начнет вопрошать, как он посмел выкинуть плюшевый диван, хромую тумбочку и ее любимый круглый стол.

Включил свет. За окном перестал мелькать снег, и только огни трамваев да машин проплывали неясными пятнами.

Прижавшись лбом к холодной стеклине, он думал, что мать его все больше становится похожей на бабку, и хотя постоянно красит волосы и делает модные прически, взъерошенность так и прет из нее, а за копейку придушит кого угодно... Несладко с ней астроному, ой, несладко...

В комнате вор включил розовый торшер возле тахты, верхнюю матовую люстру и яркую настольную лампу. Достал из-за шкафа портативную машинку, которую купил еще с первой премии в институте, сходил в ванную за тряпкой, обтер с футляра пыль.

Зарядив лист, долго сидел, откинувшись на стуле, а потом решительно начал молотить одним пальцем по клавишам:

"Серега, ты дурак. Не видишь дальше своего носа. Тянешь смирно лямку и делаешь вид, что счастлив. Дурак! Скотина! Олух! Все вы дураки, все до одного!!!!!!"

На душе полегчало. Выдернув бумагу, безжалостно скомкал ее, захлопнул футляр и отнес машинку на место, до будущих времен.

Разложил на столе пачку облигаций с переписанными на картонку номерами, толстую тетрадь, сберкнижку. Поставил с правой стороны карманный калькулятор и стал смотреть, как выскакивают на табло шустрые зеленоватые цифры, собираясь в длинные приятные ряды. Это занятие его всегда успокаивало...