Впрочем, какой он Николай с такой сдобной ряхой? Колясик и есть.

— Говорю, в кабак после экзаменов пойдешь? Мы по три тысячи скидываемся.

С недавних пор Коля, хлопая густющими коровьими ресницами, пытался за Кариной приударить, но она не воспринимала всерьез этих студенческих увлечений, тем более, что жить им недолго, пара месяцев, а потом они разлетятся в небесах на разных самолетах, и вся недолга. Привыкнешь к такому вот красавчику, и наверняка хорошему парню, а потом и встретиться будет проблема. Так зачем зря сердце рвать?

— Пойду, наверное, — осторожно сказала Карина. — У девчонок еще спрошу.

— Спроси, — добродушно позволил Коля. — А то я Сашку с утра не видел еще.

Мотнув головой, он поскакал по коридору дальше. Наблюдавшая за этим Лада ревниво сказала:

— Везет тебе.

— Чего это? — удивилась Карина.

— Ну… так. К тебе вон персонально подошел, глазки строил, а меня даже не замечает. Может, мне тоже в рыжий покраситься?

— Тебе не пойдет, — отрезала Карина. — Ты у нас типичная скандинавская богиня.

— А толку-то? — вздохнула Лада. — Господи, холодно-то как… Совсем не греет моя рыбья скандинавская кровь.

— Ты Сашку не видела? — встревожилась Карина. — Завтра экзамены, а у нее три незачета. Не дай бог не сдаст.

— Сдаст, — равнодушно отмахнулась Лада и, поежившись, спрятала подбородок в ворот, а руки в рукава голубого, выгодно оттеняющего ее глаза, свитера. — А не сдаст, тоже без работы не останется. Пойдет на внутренние авиалинии, там люди без запросов. Будет летать в Магадан за морошкой.

— Злая ты, — прищурилась Карина.

— Я добрая, просто замерзла. И если честно, мне сейчас абсолютно все равно, кто из нас сдаст, а кто нет. Пойдем в буфет, хоть чаю горячего выпьем…

Осень, и без того противная, грязная, с серым сумрачным небом, затянутым смогом и низкими тучами, вдруг дала резкий крен в сторону зимы. Сверху то и дело сыпал снег, мелкий, колючий. В здании, где обучали летным премудростям будущих бортпроводников, еще летом начали ремонт, а потом деньги внезапно кончились, оттого в помещении температура не превышала пятнадцати градусов. Студенты кашляли и чихали, а в женский туалет на первом этаже выстраивались громадные очереди, потому что на других этажах туда и войти было страшно. Отважная Сашка, посетив уборную на втором этаже, уверяла, что из унитаза так дует, что в ушах звенит, а пол покрывается ледяной коркой. Мальчишкам, конечно, было проще, и Карина им слегка завидовала.

Буфет оказался закрыт на переучет, о чем возвещала намалеванное на обрывке картона объявление. Лада беспомощно поглядела на подругу.

— Ну, и что делать? Я так задубела, что сейчас коньки отброшу. И есть хочу.

— Пойдем в Макдональдс, возьмем кофе на вынос, — сказала Карина, торопливо посмотрев на часы. — Еще пятнадцать минут. Успеем.

— Так куртки в гардеробе!

— А мы так. Чего тут идти-то? Через переход тем более…

Лада ежилась и кривилась, с сомнением глядя на улицу, но Карина решительно подтолкнула ее к дверям.

— Давай-давай. Если бегом, мы и замерзнуть не успеем. Я тоже не завтракала сегодня, а буфет неизвестно откроют или нет.

Лада упиралась, но у самых дверей, набрав воздуха в грудь, словно перед прыжком в воду, отважно открыла дверь и бросилась на улицу. Карина побежала следом.

Они быстро пересекли улицу по подземному переходу, и буквально ввалились в Макдональдс, упоительно дразнящий ароматами котлет и картофеля фри, красно-желтое холестериновое царство клоуна, успешно прикидывающегося добряком. Увидев приветственно взметнувшуюся руку кассира, Лада торопливо бросилась туда, обогнав конкурентов.

Они взяли свой кофе и гамбургеры, завернутые в бумажки, и уже двинулись было к выходу, как вдруг Лада ткнула Карину локтем в живот.

— Гляди!

У окна сидела Сашка, томно улыбаясь, посасывая коктейль через трубочку. Рядом с ней сидел мужчина и гладил ее по руке.

— Это же наш Герман Борисович, — ахнула Лада.

Про руководителя курсов, председателя приемной комиссии ходило немало слухов. Он лично решал, кто из студентов куда распределить. Говорили, что получить роскошное международное направление через Германа Борисовича Зуева можно простым и тривиальным способом: через постель, причем он вроде бы не делал различий между мальчиками и девочками. Злые языки язвительно перемывали кости новым бортпроводникам, если те не проявляли в своей профессии особых талантов, не знали языков, не умели пользоваться оборудованием, но упорно летали за границу, причем это даже вошло в поговорку.

— Что, у Германа стажировку проходила? — говорили начинающей неумехе.

Переспать с Зуевым среди студентов считалось едва ли не подвигом, причем достаточно позорным, о котором признаваться не следовало. Он был страшен, как смертный грех: кривоносым, со скошенным набок подбородком, скверными зубами и плохой кожей, и, что куда прискорбнее, неутомим и изобретателен в постели. Но, надо отдать ему должное, сам Герман Борисович к себе в койку никого не тащил, похохатывая, что на его долю хватит красивых бездарностей. И это действительно было так. Во всяком случае, отличники учебы в романах с Зуевым замечены никогда не были.