Когда я заметил этих двух любопытствующих дам, то ужаснулся. Они стояли прямо на осколках непонятно чего бутылочного цвета, в изобилии разбросанного по комнате, и с интересом смотрели на стену.

— Так, красавицы! Не двигайтесь! Вы прямо на стекле стоите, сейчас все лапы порежете себе!

Вместо ответа был вопрос:

— Кто это?

— Где? — невольно сменил тему и я; проследил за направлением собачьих взглядов и увидел два плохо ретушированных, чёрно-белых портрета молодого мужчины в форме танкиста и неулыбчивой, такой же молодой, женщины. Сохранились, ни смотря ни на что… Накатила грустная ностальгия. Похожие портреты висели у моего деда с бабушкой. Я никогда не верил, что красивый, весёлый парень — это дедушка. Слишком по-разному выглядели человек из рамки и он. Теперь понимаю — разница была в пятьдесят лет; а тогда мне, ребёнку, казалось, что дед был на свете всегда и всегда был именно таким, каким я его видел в тот момент. Бабушка наоборот, почти не изменилась, только морщин добавилось.

Они сфотографировались в ателье на второй день после возвращения деда с фронта. Наверняка в лучшем, что имели в те голодные годы. Почему не вместе — загадка для меня до сих пор. И вот теперь, глядя на неизвестных мне хозяев этого дома я невольно ассоциировал их со своей семьёй. Наверняка судьбы в определённый момент их были похожи. Война, разруха, возвращение, первый ребёнок, дружные застолья с песнями и любовь.

— Это люди, которые жили в этом доме. Давно. А то, что вы видите — это их портреты в молодости.

— Зачем? — тоненький голосок собаки из Бубликовой стаи звучал почти любопытно.

— Зачем… Для памяти. Здесь люди изображены в те времена, когда были молодыми. Прошли годы, они постарели. И когда им становилось грустно, они смотрели на себя, молодых, и вспоминали всё то хорошее, что с ними происходило.

— Других изображение можно?

— Конечно. Не обязательно свой портрет — так называется это изображение, вешать. Можно и тех, кто тебе дорог, или кого ты любишь и хочешь помнить.

— Помнить… Я хочу портрет Алексея!

Я присел рядом с ней.

— Я не смогу тебе сделать такой, — моя рука гладила её по холке. Надеюсь, успокаивающе. — попробуй вместо портрета найти какую-нибудь вещь своего друга и в те дни, когда тебе будет грустно, просто приди к ней и вспомни о нём. И сразу станет легче. Память живёт не в вещи, а в тебе, в твоём сердце.

Рося стояла, понуро опустив голову. Жалко её, и помочь ничем нельзя… Такие раны только время залечивает, да и то не до конца.

— Не дёргаемся! — я подхватил собачку на руки и вынес из дома. Вернулся за Зюзей.

— Тот волк говорить, что когда ты умирать, я приходить в их Место. Он радоваться и ждать. Но я не хочу, живой лучше память.

— Спасибо, подруга, — искренне ответил я, с усилием поднимая на руки не самую лёгкую четвероногую на свете. Мне тоже лучше с тобой, чем одному. А куда это он тебя звал? Я ничего не слышал.

— Он говорить только для я. Его Место… — и тут я увидел. Склизкая, серо-зелёная, массивная колонна, стоящая среди деревьев. Вторым образом был вид издалека: из зелёной массы леса ввысь стремилось что-то иглообразное, очень высокое, с лёгким свечением в верхней точке, уходящим в облака.

Слизень… Образ точно соответствовал полученному от полковника описанию… Это многое объясняет… И здоровых щенков, и быстрое восприятие… Но оставался ещё один вопрос:

— Зюзя, а почему он тебе это рассказал?

— Он говорить — я ему нравится и очень красивая, — в её голосе определённо слышались женское кокетство вперемешку с лёгкой небрежностью роковой красавицы, разбившей тысячи мужских сердец.

— Волк прав, ты самая лучшая, — подыграл собачьему тщеславию я, впрочем, особо не покривив душой, и поставил добермана на крыльцо. — Не надо ходить в дома без необходимости — лапы порежете. Зюзя, объясни это ей, — кивком указал на с интересом слушавшую нас собачку.

К сожалению, ничего полезного в этой деревеньке, как и в следующей, найти не удалось. Все продукты и хоть что-то мало-мальски ценное было вывезено. Готов поспорить, что мародёрскими командами из гарнизона. Если с едой проблем у меня пока не было, то ситуация с патронами требовала немедленного решения. Вечером, расположившись на ночлег в старом сарае, я опять рассказывал. Сегодня остановились на «Аленьком цветочке». Обе ушастые слушали меня с интересом, не перебивая, причём доберман, по своему обыкновению, лежала, привалившись к моему боку, а Рося напротив, метрах в двух, по лисьи навострив ушки.

Когда совсем уже засыпал, неожиданно кто-то мягко тронул меня за ногу. Я вскинулся — это оказалась маленькая охотница, решившая тоже улечься рядом со мной и свернувшаяся калачиком под моим другим боком. Гнать не стал, вот только спать пришлось по стойке «смирно» — жалко было будить разумных своей вознёй.

Весь следующий день опять шли, делая привалы на отдых. Отсутствие каких-либо событий несказанно радовало, внося покой и умиротворение. Про покойного послушника больше не говорили, однако я чувствовал, что наша провожатая о нём думает. Слишком грустной выглядела она, слишком грустной…