Шерх кинул на меня ещё один косой взгляд, стянул кожаные штаны, оставшись в одних полотняных подштанниках до колен,и скрылся в тумане.

– Ну ладно, - решилась я, раздевая девочку. Под платьем на Линк была нижняя сорочка, вполне пригодная для купания. Я ощупала тонкую спинку, выступающие косточки позвоночника и два бугорка под лопатками. На месте. Никуда не делись, заразы. Все так же торчат острыми углами и пугают меня до слез.

Но под тканью их не видно, хвала Духам.

Сама тоже освободилась от платья и обуви, сложила одежду на теплом камне неподалеку. оя нижняя сорочка была шеловой – отголоски моего счастливого супружества. Когда оно ещё было счастливым. Я закрутила волосы в пучок на макушке и взяла Линк за руку.

– Ну, идем. Посмотрим, что это за чаша…

***

Придет?

Или струсит?

И почему эта мысль не дает покоя и заставляет напряженно вслушиваться в звон воды и шорох камей? Специально сел спиной к стоящим на площадке Софии и Линк, чтобы не видеть. Впрочем, видеть скоро и не получится, чаша заполнялась стремительно, белый пар окутывал все пространство возле гейзера. Странно, что он проснулся так рано. За семь лет, что я живу в роще, источник ни разу не пробуждался раньше лета. А сейчас лишь весна…

Впрочем, к лучшему. Гейзер прогревал мое вечно мерзнувшее тело и хоть ненадолго давал ощущение тепла. Не так, как ночь с рыжей, конечно…

ысли снова вернулись к Софии. Придет?

Скрипнул зубами, запрещая себе думать об этом. Запрещая ждать. Закрыл глаза, положил голову на край каменной чаши. Вода уже залила меня по пояс, живительное тепло проникало в каждую клеточку, посылая по коже мурашки. Хорошо. Духи, как же хорошо! Зимой я почти подыхаю от холода внутри и снаружи, жить можно только летом. Если бы я мог – поселился бы в гейзере, стал бы камнем, что лежит на дне этой чаши – восхитительно горячей.

И все же… придет?

Шаги я уловил, стоило им прошуршать на камушках. Нетерпеливые , прыгающие – Линк, легкие, осторожные – Софии. Кошка рыжая. Не идет , а крадется. Дикая и горячая кошка…

– Не смей открывать глаза, Хенсли! – прошипела над ухом кошка. Я против воли усмехнулся и глаза, конечно, открыл. Лучше бы я этого не делал. На Софии было что-то тонкое, скользкое, светлое. Стекающее по ее телу, словно сливочный крем. Плохое сравнение. Очень плохое. Крем а теле рыжей – тающий, сладкий, нежный… от такого сравнения в глазах потемнело,и горло свело. И я порадовался, что вода уже добралась до моей груди.

София осторожно вошла в чашу, охнула, зажмурилась на миг. Зато Линк бухнулась сразу, как маленький пингвин, расплескав воду и визжа от радости. Потом обе устроились на противоположной стороне, правда, девочка не выдержала быстро – вновь начала плескаться, отползла дальше, напевая что-то себе под нос. Рыая молчала. Я смотрел на нее, полуприкрыв глаза и сдерживая рвущее глотку дыхание.

Лучше бы не приходила…

Даже клубы пара были неспособны размыть яркую рыжину ее волос, лишь слегка приглушили краски. Тело скрылось в горячей воде, на поверхности остались лишь плечи с широкими лентами сорочки. И тонкое кружево возле ключиц.

– Красивая сорочка. Муж подарил?
– прозвучало язвительнее, чем я хотел.

Рыжая вскинула голову, влажные завитки прилипли к ее шее.

– Не твое дело.

– Почему? – язвительности прибавилось. – не скучно, а здесь только вы. Так это был муж?

– Да. н любит… шелк, – огрызнулась она.

Я помолчал. Точно, любит. Даже спал на шелковых простынях, засранец. Матушка улыбалась и убеждала, что у ордона кожа нежная. Ну да. А я дразнил его нещадно, за что иногда бывал бит. Драться Гордон умел, хоть и был чистоплюем и эстетом. Чтоб его.

– Ты его любила? – слова сорвались с губ прежде, чем я успел затолкать их обратно в глотку. Я точно отвык от человеческого общения. Говорю, не думая.

– Не твое дело, – тихо повторила София. А потом вскинула голову, сверкнула глазами.
– Авпрочем… да. Любила. Только не соответствовала… Тому самому Лангранж тяжело соответствовать.

Я усмехнулся. Конечно, любила. Гордона все любили. У него вообще все и всегда было хорошо. И не случалось в жизни брата ни отрядовэйлинов, марширующих в кошмарных снах, ни мучительного запечатывания, от которого сходят с ума. Ни лет в изгнании…

– Почему расстались? Раз любила?

– Люди расстаются, - она сжала зубы, в глазах мелькнула обида. Вот как… сдается мне, напортачил Гордон. Впрочем, это тоже неудивительно.

– Ты пришла невовремя и увидела ненужное?
– усмехнулся я.

Рыжая задохнулась, ее глаза стали круглыми. Точно, кошка.

– Откуда ты… То есть… с чего ты это взял?

– Догадался, – хмыкнул я. Ну и знаю подноготную братца. Предан он был только шeлку и платиновым запонкам. в женщинах предпочитал разнообразие.