Шрифт:
– Но, может быть, ты и прав. Уже пора всё это утрясти.
Вслед за лейтенантом я вышел из машины - и только теперь обнаружил, что на этот раз мне досталась жёлтая леталка, на бортах которой изображены весело отплясывающие ярко-розовые мартышки.
– Кот, - задумчиво поинтересовался я, - розовые мартышки тебя не смущают?
Лейтенант хмыкнул.
– На дело мы на этой тачке не пойдём, Птаха, - объяснил он мне тоном, каким разговаривают с надоедливым маленьким ребёнком.
– Это так, развлечение и тебе тренировка. Для дела мы леталку сопрём прямо в городе, я уже присмотрел, где. Всё будет чётко. Главное, сам не облажайся.
11.
В выборе леталки для "дела" наш лейтенант превзошёл себя - розовые мартышки перед этим просто бледнели.
По медленно просыпающемуся, ещё необычно тихому, только-только умывшемуся рассветными лучами городу мы пёрли напрямик через центр к заветному казино на ярко-красной, как бычья ярость, несуразной, как жук-богомол, и иллюминированной, как новогодняя ёлка пожарной машине, угнанной нами прямо из депо.
Время мы выдерживали чётко. На подлёте к крыше Кот дал знак, и я врубил сирену. Мощный бас пожарного ревуна заставил содрогнуться благополучных обывателей, ранними пташками спешащих поутру на хорошо оплачиваемую работу, и тех, кто в это же время с работы возвращается, удовлетворённый ещё одними спокойно прожитыми сутками; вырвал из сладкого утреннего полусна мирно дремлющих сторожей в пустых зданиях и заведениях; встрепенулись, показалось мне, даже листья деревьев на бульваре. Каждый из людей, наверное, с облегчением подумал в эту секунду: "Какое счастье, что это не ко мне".
На крыше казино двое охранников, только что подсадивших на подножку флайкара старичка-казначея и уже поднимавшихся следом, остановились и посмотрели в нашу сторону.
***
Вечер накануне ограбления я провёл с Ликой.
В этот раз я принёс с собой бутылку вина - ординарного красного.
– Можешь не пить, - сказал я суховато, прямо в дверях демонстрируя хозяйке свою покупку.
– Я сам выпью бокал, максимум два. Но орать не смей. Сегодня не смей.
– Я не буду, - отозвалась она тихо.
– Сегодня не буду, милый. И даже выпью с тобой немного. Только... видишь ли, Птаха, у меня нет бокалов.
Так что мы цедили кислое и терпкое вино из гранёных стаканов, мелкими глоточками, а вслед за каждым глоточком клали в рот по арахисовому орешку в глазури из чёрного шоколада, катали орешек на языке, чтобы глазурь чуть подтаяла, а потом раскусывали эту ароматно-горьковатую сладость, и снова делали глоточек вина.
– Остался один орешек, - вздохнула Лика, поднимая тёмно-коричневую горошину тонкими пальцами с ярко-алыми коготками.
– Возьми себе. На удачу.
Я покатал орешек по ладони и сунул в нагрудный карман.
– Нет, съешь!
– запротестовала Лика.
– Завтра, - пообещал я.
***
Тот из охранников, что уже стоял на подножке, соступил одной ногой вниз и так и застыл с обалдевшей рожей у открытого люка флайкара; второй неуверенно тянулся к лучемёту.
Бешено завывал ревун.
– Этих бей сразу пеной!
– крикнул мне Кот.
– Этих надо стопроцентно выключить!
Утяжелённая дверца люка вздрогнула и медленно поползла вниз, отсекая внутренности бронированной леталки-сейфа и от охраны, и от тех, кто вздумал бы на эти внутренности без должных оснований покуситься.
– Пену, Птаха!
– резко бросил Кот.
– Пора!
***
Весь вечер мы с Ликой почти не разговаривали.
Это не было напряжённым молчанием взволнованных людей. Скорее, наоборот - свидетельством покоя, воцарившегося в крошечной квартирке и в душах двух одиночек, случайно повстречавшихся и подаривших друг другу немного драгоценного тепла. В этот вечер мы молчали не порознь, а вместе, и редкие малозначащие фразы и реплики гармонично вплетались в это молчание, не разрушая его.
Только в первый раз пригубив вино, Лика спросила:
– Птаха, наверное, я должна сказать тост?