— Они уже близко!

Оламайд, забыв тонуть, потянулась к ближайшей веревке — но та моментально взвилась вверх.

— Болван!!! — отплевываясь, прокричала она. — Куда?!

— Быстрее!!!

— Спасайте жреца!!!

— Да как его спасешь, капитан?!

— Прыгай!

— Я не умею плавать!

— Заодно научишься!

— А пока я буду учиться, кто будет жреца спасать?

— Фахак тебе в мерлузу, каранкс облезлый!

— И вовсе я не облезлый…

— Плывут, плывут!!!.. — голоса наверху зазвенели на грани истерики.

— Кто?!.. — впервые осознав, что все происходящее — нечто большее, чем недоразумение и незапланированные водные процедуры, матрона панически оглянулась на море, но волны, малозаметные с высокого борта галеры, здесь, внизу застили всё, кроме зазубренных скал вдалеке.

— Они уже рядом!!!

Грань сломалась, и годовые запасы истерики посыпались на головы утопающих — вместе с новыми веревками:

— Хватайтесь, святейшество!!!

— Ловитесь!

— Ловись, святейшество, большое и маленькое…

— Каранкс плешивый!!!

— То-то же…

— Вот они!!!..

Накативший вал приподнял Оламайд на несколько секунд — и она впервые увидела два буруна, несущиеся к кораблю со скоростью голодной акулы. Матрона охнула, всплеснула руками, захлебнулась, закашлялась соленой горечью и ушла на несколько секунд под воду.

Подстегнутый ужасом, человек в малиновом неистово заколотил руками по воде, поднимая фонтаны брызг — но не двигаясь с места. Попутная волна, точно сжалившись, подхватила его, шмякнула о борт, увешанный веревками как мастерская хорошего паука, и жрец — инстинктивно или рассчитав — мертвой хваткой вцепился в ближайшую. Матросы наверху рванули, и тут вода за его спиной вскипела, и из нее выпрыгнуло сине-красное чудовище, похожее на всех акул вместе взятых — и еще на полтора десятка монстров, науке не известных. Жрец взвизгнул, поджимая ноги — и чудище тенью прошло понизу и плюхнулось в воду, унося с собой зеленый сапог крокодильей кожи.

Оламайд вынырнула[3], задыхаясь и сипя — как раз вовремя, чтобы услышать, как над ее головой с высоты безопасности булькающий и отплевывающийся водой голос выразительно провещал:

— И прими в дар от нашего судна… о могучий Бугу… Бубу… Дугу… Дуду… Гугу-Дубаку… повелитель пролива… одноименного…. эту превосходную женщину… в самом соку…

И не успела матрона осознать, что даровая женщина в собственном соку она и есть, как вода справа забурлила, отбрасывая ее к самому борту, и прямо перед ней всплыл не то комод, не то сундук, обтянутый красной кожей в синюю клеточку.

Торговка вытаращила глаза — и взгляд ее встретился с парой крошечных черных глазок, расположенных там, где у нормального сундука были бы замочные скважины. Скважины моргнули — и сундук разинул крышку, обнажая широкую глотку и десны, усаженные частоколом зубов, зазубренных как пилы и торчащих вперед.

Потеряв дар речи[4], Оламайд отчаянно глянула наверх в поиске веревки, и вдруг почувствовала, как плеча ее коснулось нечто тяжелое и гладкое, а на голову упала неожиданная тень. Холодея от страха, она обернулась и обнаружила, что смотрит уже не в глаза, а самую глотку чудовища, что верхняя челюсть нависает над ее головой, подобно плотоядному зонтику, а короткие пальцами с когтями, торчавшие на плавнике величиной с лопату, пытаются сомкнуться на ее шее.

Торговка завизжала, словно чудовище уже отгрызало от нее кусок, выбросила руки вперед, отталкивая жуткое рыло и обреченно понимая, что с таким же успехом она могла пытаться оттолкнуть от себя галеру. Монстр замер, точно окостенел… неожиданно для всех[5] покрылся желтой бугристой коростой… издал странный запах… и ушел под воду, оставив после себя на бирюзовой поверхности маслянистые разводы.

Подозревая чудище в самом гнусном коварстве и, на всякий случай, не переставая верещать, матрона неистово забила по волнам руками, словно желая взмыть в воздух.

Зверь не заставил себя долго ждать.

Вынырнув метрах в полутора от корабля — снова сине-клетчатый, или это уже был другой? — он приоткрыл пасть-чемодан и потянулся к лицу Оламайд когтистым плавником. Матрона в ужасе метнулась в сторону, и когти зацепили туго намотанный на голову платок, сдернули его на глаза и потащили к себе. Оламайд, прибавив в громкости[6], впилась обеими руками в плавник, силясь высвободить из ткани кривые, как разделочные ножи, когти, и внезапно ощутила, как холодная гладкая кожа под ее прикосновением стала неровной и мягкой на ощупь, запахла странно, выскользнула из ее пальцев… и пропала.

Когда матрона, выпутавшись из-под складок платка, снова смогла взглянуть на Свет Белый, на зеленоватых волнах перед ее носом покачивались лишь загадочные радужные пятна.

А над головой на веревке — потрясенный служитель культа.

Впрочем, висеть ему долго не пришлось: с края борта донеслось энергичное «Вира!», и жрец, словно знатный улов, стал медленно возноситься из пены морской в распростертые объятия команды.

Оламайд, отчаянно озираясь в поисках новых неприятностей, поняла, что кто-то вспомнил и про нее, когда по макушке ей глухо стукнуло что-то увесистое.