— А мы, умные, чего теперь делать будем? — уныло скривился рыжий. — Если мы стену не проломаем, Ква-ква нам и утром не заплатит, и то, что уже выдал, заставит вернуть!

— Есть у меня одна мыслишка… — поскреб в затылке кончиком лома длинноволосый.

Час спустя, дождавшись, пока тяжелые шаги пропадут за углом, из темноты вынырнули трое и помчались к баррикаде, преграждающей проход к складам.

Вернее, помчались только двое из них, а третий, надежно связанный, с кряхтением бился и мотал головой, пытаясь вырваться.

Иногда ему это почти удавалось, и тогда темнота оглашалась разъяренным шипением пленившим его воров:

— Зараза…

— Чтоб тебя…

— Это твоя идея была!

— Не нравится — придумай сам что-нибудь другое!

— Я не могу думать в такой обстановке!

Собеседник его хотел было сказать, что по его мнению, не изобрели на Белом Свете еще такую обстановку, в которой Кашил мог бы думать, потому что изобретение сие противоречило бы природе вещей, как сухая вода, но не успел. Цель их похода внезапно выступила из темноты, встречая их обломками корзин и едва не роняя, и грабители остановились.

— Держи его хорошо! — прошептал Изуба, бросил наземь свой конец ноши и полез в глухо звякнувший заплечный мешок.

Через полминуты последнее, самое важное действо над пленным было произведено, веревки, спутывающие его ноги, разрезаны, и последний аккорд — «Раз-два-взяли!..» — завершил коварный план злоумышленников.

С пронзительным бряком, словно перевернулся воз с оловянной посудой, переброшенный через баррикаду пленник хлопнулся на землю между складами, вскочил и помчался вдоль пустынного коридора, гремя и дребезжа, на чем свет стоит.

— Этот… сын навозной кучи… напоследок меня достал! — хлюпнул разбитым носом рыжий вор.

— Пусть теперь развлекается, — хмыкнул Изуба, имея в виду то ли охранника, то ли родственника большого объема органических удобрений, доставшего Кашила по носу.

— Хотелось бы мне поглядеть!..

— Факел зажги — и поглядишь, — хмыкнул длинноволосый и дернул приятеля за рукав: — Пошли.

— Побежали, — уточнил Кашил. — Осторожно.

Велик дошел до дальнего конца левого склада, когда из пространства между фасадами раздалось неистовое бряканье и дребезжание, словно кто-то перевернул вверх дном сундук с жестяной посудой и теперь играл ею в футбол.

Воры?!

Выносят товар?!..

Мгновенно он перешел на бег, завернул за угол[40], проломился сквозь нетронутую баррикаду, ворвался в широкий коридор, разделяющий два ряда хранилищ, и лихорадочно огляделся — дубина наготове.

Если снаружи слабый свет осколка месяца позволял видеть хотя бы очертания предметов, то в мрачном ущелье, до краев наполненном тьмой, различить что-либо было уже невозможно.

Голем вспомнил о давно погасшем факеле, позабытом в пылу возведения противожуликовой обороны, и пожалел, что он не человек и не может покраснеть[41].

— Воры? — пророкотал низкий глухой голос, заполняя тоннель.

Дребезжание резко прекратилось.

— Воры?.. — повторил Каменный Великан, растерянно придумывая, что бы еще такого, приличествующее случаю, сказать.

Уходите?

Выходите?

Подходите?

Что-нибудь еще?

Что?

Не дожидаясь, пока трудное решение будет принято, из темноты донеся сначала осторожный бряк, потом — словно ручей побежал[42].

И побежал этот ручей к нему.

Велик растерянно отступил.

Конечно, он знал о том, что сторож должен охранять склады от любителей легкой поживы, не допускать, предотвращать, пресекать и глядеть в оба. Но, как ни парадоксально это звучало, мысль о том, что этот сторож — то есть, он — должен делать, если воры все-таки появятся, до сих обходила его стороной.

Несомненно, поджидая самого подходящего момента для эффектного появления.

Одновременно с ворами.

Нужно ли было их бить?

Убивать?

Звать кого-то на помощь?

И зачем? Ведь и то, и другое он мог превосходно выполнить сам — хоть и не стал бы, даже если бы нечистые на руку узамбарцы вынесли всё добро Кваку Квам Кваси Квези Квеку вместе с самими складами…

Или, может, сторож был обязан воров ловить?

Но что с ними делать, когда поймает?

Или когда не поймает?..

Лязг умыкаемой посуды на миг прекратился, и вдруг темнота взорвалась заполошным бренчанием, и что-то невидимое, но яростное налетело на него, топя в сумасшедшем дребезжании…