Кейр поморщился. Еще не хватало сравнивать Командора с его родным братом!

– Ну что ты, мама! – возразил он. – Мэтью на него совсем не похож.

– А, по-моему, похож. – Улыбка Альфстанны потеплела. – У Мэтью было ровно такое же лицо, когда я уезжала. Кстати, - она порылась в поясной сумке, достала оттуда конверт и протянула сыну, - держи. Он написал тебе письмо.

Эремон улыбнулся, взяв конверт. Он всегда делал приписку для Мэтью, отправляя письмо матери – его брату это очень нравилось. Но сам Мэтью раньше не отправлял ему писем. Наверное, совсем уже вырос, готовится вести официальную переписку – судя по тщательно выписанным буквам на конверте и аккуратному почерку…

– Можешь прочесть прямо сейчас, - сказала банн. – И сразу написать ответ, если хочешь. Командор пригласил меня остаться в Амарантайне, но я, пожалуй, не буду пользоваться этой возможностью. Не хочу оставлять Мэтью одного надолго.

– Как он там? – спросил юноша, вскрывая конверт. Альфстанна усмехнулась:

– Лучше некуда. Читает запоем, как и раньше, и очень серьезно тренируется. Хочет в пику всем нашим традициям понемногу заниматься фехтованием, как ты. – Она улыбнулась – теперь уже немного печально. – Наслушался всяких сплетен и теперь верит в новую войну с Орлеем. Готовится встать на защиту Недремлющего моря.

– Ну, если на его защиту встанет Мэтью, то я спокоен, - отозвался Кейр, начиная вчитываться в аккуратные, лишь немного ползущие вниз строчки.

«Дорогой Кейр!

Надеюсь, мама не читает это, заглядывая тебе через плечо. Мне столько всего хочется у тебя спросить! Ты сражался с порождениями тьмы? А на Глубинные тропы ходил? Я нашел одну книжку, и там было сказано, что Стражи все время ходят на Глубинные тропы. Я даже тебе хотел эту книгу с мамой отправить, но она сказала, что тебе, наверное, никаких личных вещей иметь нельзя, как в Круге. А сама хотела привезти твой щит, но передумала.

У нас все хорошо – но мама, наверное, тебе это и так сказала. Закупили хайеверскую пшеницу. Нам пора заводить какое-нибудь свое дело – налаживать производство оружия, например. А то мне иногда кажется, что мы, кроме луков, ничего не производим. (Мама же этого не читает, правда?) Когда я стану банном, то попробую что-нибудь с этим сделать. Сейчас пока стараюсь понять, что именно можно сделать. Иногда кажется, что понимаю. Но это редко.

Мама говорит, что из меня получится хороший банн – а я даже не знаю. Я не умею так же красиво говорить, как ты: вот даже сейчас, наверное, ерунду какую-то пишу – а на письме, говорят, проще мысли излагать. Тьфу ты, даже почерк испортился. Извини, пожалуйста. Не умею я пока вежливо и красиво разговаривать, даже на письме. Мама говорит, что меня местная знать боится, потому что я с ними очень серьезно говорю. Как будто они провинились. Как-то само так получается. Скажи, как-то можно так не делать, а? Или у тебя такого и не было даже?

Ты говоришь, теперь можешь чаще слать письма? Пиши почаще. И те секреты, которые можно рассказывать, рассказывай. А то мне кажется, что у тебя там все самое интересное происходит, а до нас и не доходит ничего.

Береги себя.

Мэтью»

Закончив читать, Эремон вынужденно прикрыл лицо рукой. «Хоть бы мама не догадалась, что я…»

– Я вижу, что у тебя глаза на мокром месте, - вздохнула Альфстанна. – Не надо этого стыдиться, Кейр. Вы с Мэтью страшно скучаете друг по другу.

– Ага, - выдохнул юноша.

– Я не читала письмо, если что.

Кейр усмехнулся, проводя пальцами по глазам.

– Он такой рассудительный. Уже думает о будущем баннорна.

– Да, его очень интересует хозяйство. Зато в политике послабее тебя будет, конечно. По части дипломатии ему еще учиться и учиться.

– У него все получится.

Банн с улыбкой посмотрела на сына.

– Наверняка.

Быстрым, едва заметным движением она смахнула слезу и с невинным видом поинтересовалась:

– Ну, а когда ты меня побалуешь новыми сведениями? Может, расскажешь поподробнее, что тут у вас происходит?

И Эремон, осторожно выбирая слова и факты, начал делиться с матерью некоторыми подробностями. Он одобрительно отозвался о своих нынешних друзьях – и о большинстве ордена в целом – но упомянул о соседстве с Натаниэлем Хоу и о попытках последнего вернуть себе хоть какую-то власть. Это разгневало Альфстанну («Подумать только, - кипятилась она, - да им бы сидеть и не высовываться после того, что натворил их отец!»). Кейр, однако, благоразумно не стал упоминать о своем противоборстве с Хоу. О том, что он еще и отсидел неделю на гауптвахте за сиюминутную поддержку Натаниэля, юноша и подавно говорить не собирался – зато не без удовольствия пересказал свою первую настоящую битву с порождениями тьмы. К концу его рассказа, таким образом, у матери осталось впечатление, что судьба ее сына сложилась не так уж и плохо.

– Что ж, - заметила Альфстанна, - я рада, что ты тут освоился. Хорошо, что у тебя есть друзья, что этот Хоу тебя не донимает и что тебе не приходится иметь дело с прежним Командором. Но что скажешь насчет нынешнего? – В ее глазах блеснул интерес. – Он ведь самая темная лошадка, которую мне приходилось видеть. Не думаю, что только я не запомнила его в Денериме – наверняка никто не запомнил. И вдруг такая слава и такая ответственность… Что скажешь? Понадежнее ли теперь будет в Амарантайне?