– Я выступлю.
– Он повёл взглядом по сторонам и начал, то обращаясь к толпе во дворе, то - к толпе на улице: - Граждане и товарищи! Постановлено расстрелять вот этих, - согнув руку в локте, подняв кисть над плечом, указал ею назад на спины пятерых, стоящих перед стеной хлева, - этих врагов, которые замышляли и готовили восстание против советской власти. Пусть будет никому не повадно замышлять происки. У нас, коммунистов, суд справедливый!

Он замолчал, и Атьков, повернув голову вправо и влево и глядя на людей на улице, прокричал:

– Завоевания революции священны, и если кто посягает на них, умрёт!

В грянувшую, будто гром, тишину врезался выразительно жёсткий голос Неделяева:

– Кара без пощады ждёт каждого, кто помешает нам идти на свет маяка всемирной победы! Глядя на смерть врагов, глядите на маяк!

Маркел сейчас чувствовал себя Москаниным, упоение этим чувством рождало в нём столько щекочущей лёгкости и силы, что ему казалось - он может (лишь вздох поглубже!) взлететь. С видом дикой решимости он, быстро тыча пальцем, выбрал из многочисленной команды пятерых милиционеров, которые с винтовками в руках встали коленом на солому, указал ещё четверым встать в ряд позади; до осуждённых, стоящих к ним спиной в недвижном страшном ожидании, было шагов восемь. Маркел, сбрасывая с плеча ремень винтовки, повернулся к Пономарёву со словом "скомандуйте!" и занял середину между готовыми стрелять стоя - двое справа от него, двое слева.

Пономарёв, в новом жёлтом полушубке, в белой папахе, в очках, выкрикнул, перемежая слова паузами:

– Готовсь! Цельсь! Пли!

Воздух дрогнул, пробитый десятью хлёстко слившимися ударами, миг спустя пятеро лежали у стены хлева. Неделяев, стрелявший в Ременникова, закинул винтовку за спину, извлёк из кобуры наган, устремился к упавшим и, переходя от одного к другому, каждому пальнул в голову. От толпы во дворе, от скопившихся в соседних дворах, от народа на улице нахлынуло неясно-смутное, глухое всеохватывающее "А-аа-ааах..."

56

Вышло так, что волостной милиционер Маркел Неделяев, потеснив остальных лиц, впечатляюще выделился в деле Ременникова и расстрелянных с ним, благодаря чему молва задним числом подняла роль милиционера в захвате банды Шуряя, расцветила разоблачение семейной пары, поедавшей покойника-кума. Все три дела, в особенности, оконченное принародным расстрелом, превратили Неделяева в мрачнейшую местную знаменитость самого опасного толка.

Когда он шёл по селу из дома в своё служебное помещение в бывшей шорной мастерской, в него впивались взгляды из окон, из-за заборов и плетней и не отрывались, пока фигура в длиннополой шинели, в серой короткого меха папахе не скрывалась из виду. На своей выносливой саврасой лошадке он отправлялся по деревням замордованной волости, выискивал мальчишек, подобных Гаврюше, и куском варёного мяса обеспечивал, как он выражался, ведение разведки.

Но ни от Гаврюши, ни от новоявленных разведчиков больше не перепадало вожделенной зацепки, никому не удавалось услышать ни слова о власти. А вскоре Неделяеву стали передавать слова, отнюдь его не радующие: люди говорили власти "спасибо".

Вожаки большевиков убедились, что крестьянские восстания, которые всё чаще, всё размашистее встряхивали страну, предвещают всеобщий голодный мужицкий бунт, когда неминуемо полыхнёт пламя в армейских частях, как оно недавно полыхнуло в Кронштадте. И 14 марта 1921 года X съезд РКП (б) ослабил вожжи, от крутого спуска своротив вправо на дорогу новой экономической политики. Продразвёрстку, которая, как объявлялось, изымала у крестьян семьдесят процентов зерна, а на самом деле часто вывозила почти весь хлеб, отменяли. Теперь деревня должна будет отдавать только тридцать процентов своего хлеба, что назвали натуральным продовольственным налогом.

В народе стало слышаться слово "облегчение", до которого, однако, живи не доживёшь. Не у всех найдётся что посеять, а кто и посеет, дотянет ли до урожая? Да каким ещё он окажется? И покамест от слабости медленные в движениях люди, говорившие еле слышно, чтобы не тратить силу на голос, пили воду, которую жадно всасывал пустой желудок, - и кто раньше, кто позже пил её в последний раз.

Солнце глядело всё задорнее, но многие мёрзли, и когда лето стало теснить их в объятиях, оставались в полушубках, не потея. А Маркел Неделяев ходил по своему двору в ситцевой рубашке, и лицо его легко влажнело от солнца и внутреннего жара. Лесничий Борисов, которому не откажешь в чуткости к славе Неделяева, заботился, чтобы дружба с нужным человеком крепчала, и Маркел, посещая дом под шатровой крышей у стоящих стеной сосен, наедался под завязку снеди, приготовленной Авдотьей, увозил домой в притороченных к седлу торбах тушки зайцев. На исходе июня он стал принимать от Авдотьи вдобавок берестяные коробы с зелёными сыроежками, с золотисто-янтарными маслятами, с подгруздками. Помощник лесничего бородач Влас нередко ночью, "чтобы, кто не надо не взыривался", на телеге привозил Неделяеву ободранного барсука под рогожей.

Июльским днём в газетах напечатали о позволении открывать частные торговые заведения, известие мигом облетело и тех, кто не читал газет, и тех, кто был вовсе неграмотный, воображение принялось рисовать белые пышные калачи, разную сдобу на прилавках булочных, представлялись горы мешков с зерном, с мукой, которые на подводах везут в город хозяева своего хлеба. В избах, откуда не потягивало трупным душком, селяне шептали, вздыхая: "Дожить бы..." - и ели купырь, хлебали похлёбку из лебеды, из крапивы, ложками подгоняли время.

В этот день Маркел Неделяев обедал у себя дома, распахнутое окно вдыхало пропаренный нещадным солнцем воздух. Ходившая чуть слышно Поля в косынке поставила на стол глубокую миску, полную барсучьего мяса, нарезанного мелкими кусочками и тушённого с грибами. Маркел втянул ноздрями аромат горячей пищи и весь - само блаженство - спросил жену:

– Сама сготовила или Федосья?

– Мама только доглядывала, а я уж теперь сама сумела, - тихо, со сдержанной гордостью, проговорила Поля.

Федосья и Потаповна на кухне уже наелись барсучатины и теперь пили там чай. Федосья с зимы до летней теплыни прожила у Неделяева, а когда собралась вернуться в свою избу, услышала от зятя то, от чего так и потянуло припасть к его ногам: "Питаться приходи ко мне". Он в мысли о ней и о Потаповне "кормлю старых!" со сладкой гордостью любил себя за доброту.