– Умное пишет?

– Певец революции!
– произнёс с пафосной ноткой Борисов.
– Хочешь почитать?

Гость, к тому времени ставший с Борисовым на "ты", кивнул, и ему была вручена книга "Мать". Неделяев не нашёл в ней ничего о средствах всемирного могущества. Герой книги Павел Власов на царском суде над ним провозглашает: "Россия будет самой яркой демократией земли!" А нет чтобы сказать: "У нас будет великое страшное оружие!" Маркел хмыкал: да и кто такие - "мы"? Павел Власов говорит: "Мы - социалисты". Потом говорит: "Мы - революционеры". Выходит - социалисты-революционеры? эсеры? То-то он упёрся в слово "демократия" и думает, что лучше ничего быть не может, чем она, самая яркая на земле. А до идеи великих сил господства над землёй не дорос. И, однако ж, Горького, который его описал, хвалят наверху - Борисов зря не скажет "певец революции!" Выходит, размышлял Маркел, в верхах у нас не хватает людей, которые понимали бы то, что понимал Лев Павлович Москанин. Где он сам-то? Жив ли?

Возвращая книгу лесничему, Маркел удержал свои соображения при себе и на вопрос "понравилась?" ответил многозначительно, с апломбом:

– Революционная борьба - великое дело!

Увидел на полке ещё книги Горького, взял почитать "Детство", "В людях", "Мои университеты" и навестил Борисова вскоре после рождения сына. У лесничего к этому времени тоже были, от Авдотьи, две дочки и сын, но только сын родился первым. Когда Авдотья понесла, Дмитрий Сергеевич зарегистрировал с ней брак, как того требовал партийный устав. Помимо неё, в доме жила её весьма недурненькая родственница лет двадцати по имени Капитолина. Она села за стол с хозяином и гостем, Авдотья подала вальдшнепов, обжаренных на сковороде со свиным салом в брюшках, а затем тушённых в соусе из грибов и сметаны.

День с утра лучисто улыбался, но перед обедом посуровел, на стёкла окон напирал с завыванием ветер, от чёрных туч в комнате стало полутемно, вблизи нарастал с ощутимо исполинской тяжестью гул леса. Борисов обратился к гостю:

– Авдотья ещё вчера по приметам предсказала - будет ненастье!
– он выразил улыбкой похвалу Авдотье.

– Понимает природу!
– подхватил Маркел, не сладив с желанием перейти к тому, чем он томился: - Бурю в природе предсказала без ошибки. А если наука будет готовить бурю, кто это предскажет?

Лесничий, давно знавший задушевные струны друга, проговорил с ласковой мягкостью:

– На то должны быть свои предсказатели.

– Должны...
– сказал гость с усмешкой, продолжил сумрачно: - О революции пишут, а о том, какие у неё будут великие силы для всемирной победы, не знают, видимо.

Борисов опечаленно вздохнул, понимая, что речь о Горьком, сказал осторожно:

– К революции имеет отношение и другое, оно описано...

Маркел не сдержал язвительности к писателю:

– Как же, про своё детство нарассказал, как в людях был, какие-такие университеты прошёл! И какая польза про это читать?
– он помолчал, затем произнёс: - Я не меньше мог бы о себе написать того же самого.
– В наплыве волнения, сжав кулак, заключил: - Но не о том надо! не о том!

Борисов тепло сказал:

– О великих силах ты можешь написать.

Маркел пытливо вгляделся в него: не ехидничает ли? хотя, кажется, никогда не замечал у лесничего и тени насмешки над собой. Тот, с прямодушием в глазах, пояснил:

– Это называется - научная фантастика. Расскажи о силах, о средствах, о которых ты знаешь, изобрази людей, которые ими овладели, дай события, что и как происходит...

Борисов угодил в самое существо Неделяева. Тот, думая о том, что прочитал у Горького, укреплялся в мысли: если человек славу заимел, не зная о великих средствах господства, то какая у меня слава будет, когда скажу о них, о невиданном оружии?

В невольном позыве поломаться он криво улыбнулся:

– А я осилю?

И тут Борисов произнёс фразу, которая навсегда залегла у сердца сладко полизывающей змейкой:

– Твоё убеждение в том, что одному тебе открыто, даст тебе всё!

Маркел не менее минуты молча глядел в тарелку с едой, не видя её, в голове позванивало: "Москанин превзошёл научное в разговорах, а я дам на бумаге - топором не вырубишь!"

После обеда ветер утратил напор, лес уже не гудел. Неделяев поторопился домой, чтобы завтра же поехать в Сорочинское. Там он прямиком направил лошадь к лавке канцелярских товаров, занятый вопросом - на чём писать? От ученических тетрадок он заранее презрительно отмахнулся, записные книжки посчитал скорее подходящими для коротких заметок, а не для основательного произведения. Походив по лавке, купил пачку бумаги для пишущей машинки, хотя её у него не было и он никогда к ней не прикасался. "Листы имеют вид!" - заключил он, после чего купил чернильный порошок, чтобы разводить чернила, купил перья.

Выйдя из лавки, задумался. Когда он начнёт писать, наверняка какие-то неудачные слова придётся зачёркивать, вписывать другие, а видеть им написанное исчёрканным не хотелось. И он вернулся в лавку за набором карандашей и за стирательными резинками, решив стирать слова, которые надо будет заменить.

В воскресенье после завтрака, когда Поля в одной из новых комнат стала кормить грудью сынка, а Потаповна пошла с девочками во двор кормить кур, Маркел в большой комнате сел за чистый стол, придвинув его к окну, положил слева пачку белых листов, заточенные простой и синий карандаши, резинку. Взяв из пачки несколько листов, поместил тонкую стопку перед собой, подровнял её. Помедлил, примерился и написал вверху синим карандашом свои имя, фамилию, а ниже тем же карандашом запечатлел крупными буквами "Гляди на маяк". Для самого же произведения предназначался простой карандаш. Взяв его, усмиряя волнение, Маркел написал, имея в виду себя, о человеке со строгим лицом и зоркими глазами, который за обедом с подчинёнными сейчас начнёт важный разговор.