31 октября 1918 года наступавшая со стороны Самары 24-я Симбирская дивизия красных, которую они именовали Железной, вошла в Бузулук. Парни узнали: красные показались в Саврухинской волости, а, значит, белым вряд ли до того, чтобы ловить нежелающих идти в их армию. Придут комиссары - объявят свою мобилизацию, но всё же нельзя не навестить дом. И ждут дела, для каких надобны мужские руки, и не отмахнуться от ясного, как день: красные, застав в доме одну девку, непременно уведут коней, зарежут корову, а односельчане довершат опустошение. Само собой понятно, что и при хозяевах-мужиках коммунисты не постесняются с реквизицией, но им можно будет сказать про Москанина, - имущество парням и Марии выделила советская власть.

И парни, через неохоту, возвратились из леса домой, стали чистить хлев и конюшню, домолачивать хлеб.

Прошло с неделю; в холодный, с порхающими снежинками ноябрьский полдень Илья и Маркел на гумне оправляли омёт, а когда вышли из-за него, увидели троих военных около конюшни. Приблизившись к ним, парни заметили у них на папахах красные звёздочки. Два красноармейца придерживали рукой ремни висевших за плечом винтовок, третий был в офицерской, со срезанными погонами, шинели на меху, винтовки не имел, кобура чёрной кожи на поясе сбоку окончательно подтверждала, что он не рядовой. Этот человек уже успел заглянуть в конюшню и стоял, поджидая Илью и Маркела. Шинель была для него чересчур длинна, на большом лице печатью лежала строгость.

– У белых в какой части служили?
– спросил он парней придирчиво-грозным тоном, переводя с одного на другого требовательный взгляд.

– Не-е, мы у них не служили, мы скрывались, товарищ, - сказал с теплом в голосе Илья и улыбнулся.

– А не врёшь?
– отрывисто бросил военный, явно любящий устраивать выволочку.

Обреев, став собранно-сосредоточенным, произнёс:

– На такие вопросы я не вру!
– и убеждённо-сурово добавил: - Нельзя!

Он напустил на себя почтительный трепет перед красным начальником, что тот принял как должное и привычно повысил голос:

– Я провер-рю!

Упёр тяжёлый взгляд в Маркела:

– Сам не богатырь, а шея толстая, что молчишь? Робкий?

– Я не по робости к белым не пошёл, - твёрдо заявил Маркел и заключил пренебрежительно: - Нужны они мне!

– А им ты так о нас говорил!
– произнёс красный, напирающе крикнул: - А-аа?! Не-ет?!

– Никогда!
– крикнул вдруг и парень в душевном подъёме.
– У них на уме элеваторы, дороги, ну, может, больницы тоже. А идея мировой силы?!

Красный начальник, не вникая, обрезал:

– Ладно! Проверю!

Пошёл по двору, кивнул на баню и флигелёк, которые стояли без крыши, чернея обугленными поверху стенами.

– Почему горело?

Илья заговорил доверительно-сердечно:

– Мы тут были батраками, а когда весной пришли красные товарищи, они дали нам пользоваться, - он указал взглядом на конюшню, на хлев, пояснил: - нам двоим и кухарке - двух, значит, лошадей и корову. Ну, прочих лошадей, скот и хлеб взяли. А при белых, - продолжил парень уже мрачно, с нотой осуждения, - здешние богачи по своей зависти сделали поджог.

– А хозяин-то где? Сбежал?
– произнёс начальник резко, со злобой на хозяина.

Илья потупился - вмешался Маркел.

– Расстрелян!
– сказал он с важностью.
– Красный командир товарищ Москанин исполнил.

Начальник уставился на парня.

– Ну что, - обронил в затруднении, не находя, видимо, повода прикрикнуть на него, но тут же нашёл, на кого излить гнев: - Кто поджигал - покар-раем!

Он обернулся к двоим красноармейцам:

– Поглядите, сколько зерна в амбаре!

И кинул Илье и Маркелу:

– Пошли в дом!

В горнице, расстегнув шинель, достал из внутреннего кармана свёрнутую пополам пачку листков, карандаш, положил на стол, рядом поместил пояс с кобурой. Илья принял у строгого пришельца шинель, под ней на том оказалась тужурка серой замши.

Усевшись за стол, начальник записал фамилию парня, имя и "как по отцу", вывел дату рождения. Стоявший по другую сторону стола Маркел проговорил тоном некой особенной серьёзности:

– Вот тут, где вы, сидел товарищ Москанин Лев Павлович. Вы его знаете?

Пришелец поднял от бумаг испытующий взгляд:

– Когда он тут был?

– В самую весну, с ним было много товарищей, он у нас проводил революцию...
– начал Маркел воодушевлённо, в порыве говорить, говорить о Москанине, но сидящий за столом перебил:

– Весной мы далеко отсюда воевали!
– держа карандаш короткими пальцами, приказал: - Отвечай по вопросам!

Он записывал ответы Маркела и, услышав, что тому недавно исполнилось восемнадцать, выкрикнул грубо и едко:

– Сколько?! Тебе по лицу - полных двадцать два!